НУ ЧЕМ НЕ «МАСТЕР...» «Учитель, перед именем твоим», № 60. Эпилог. История шустрой девушки Кати и ее трогательного учителя Степаныча, рассказанная в прошлый четверг, завершилась вполне ожидаемым образом. Читатели, звонившие в редакцию, в...

НУ ЧЕМ НЕ «МАСТЕР...»

«Учитель, перед именем твоим», № 60. Эпилог. История шустрой девушки Кати и ее трогательного учителя Степаныча, рассказанная в прошлый четверг, завершилась вполне ожидаемым образом. Читатели, звонившие в редакцию, в большинстве своем угадывали финал. Катя живет одна с ребенком в своем Тмутараканске, отмечает праздники с подругами и много работает, преподает литературу в школе. Степаныч остался с женой после переезда детей и внуков в Израиль. К Кате он каждый день забегает на полчасика, приносит продукты и вкручивает лампочки. Катин муж не приезжал уже сто лет и, похоже, искренне надеется на развод. Но Катя-то его оценила и теперь преследует на тему «пора жить нормальной семьей», но ответной готовности уже не встречает. (При этом он искренне не подозревает о роли Степаныча в рождении Катиного сына.) Все к лучшему в этом лучшем из миров, вот только трехлетний Катин сынишка называет Степаныча «дядей папой»... Предлагаем очередную жизненную историю.

О

на не собиралась быть геологом. И не скрывала, что не намерена ездить в экспедиции, пропадать в болотах, спать в мокрых спальниках. Она — так решили сокурсники — выбрала институт только из-за его близости к дому. Ну да, в университет поступать ей было лень, а в геолого-разведочный попасть такой красотке ничего не стоило — так они шептались, а она делала вид, что это ее совершенно не волнует.

Все практики она отбыла на «отлично» и без ущерба для своей ухоженности. Ухитрялась ежедневно мыться, красить ресницы, ногти, наряжаться и иметь свежий вид даже в походных студенческих условиях. Ей не нужно было ловить кого-то в сети своей ледяной красоты, как думали вечные завистницы, — тут, среди болот, ее никто не интересовал. От нее всегда веяло холодком отчуждения, ни друзей, ни подруг — «стерва, что с нее возьмешь?». Внутри нее угадывалось презрение к людям, их мелким страстям, скудным желаниям, тайным надеждам. Все «теплые» сбивались в стаи, компании, она, королева бесстрастности, отлично чувствовала себя в одиночестве.

В двадцать лет у нее начались бурные, тяжелые, мучительные отношения с почти сумасшедшим человеком, писавшим некий грандиозный философский труд в дворницкой. Она появлялась здесь, наводила порядок, слушала то, что он зачитывал ей, не ожидая восторга, — как первому встречному. Она слушала молча. Она знала, что эту книгу он начал писать задолго до нее и будет писать, пока дышит. Это было его «небесное задание», так он говорил. Кому об этом можно было рассказать? Будущим геологам? Столичным циничным юношам, все знающим и ничего не знавшим? Да и что она понимала тогда?

Она уходила чаще вечером, иногда утром, пыль дворницкой не оседала на ее платьях. Они никогда не говорили о будущем — общего будущего у них не было.

Зачем он был нужен ей? Она не знала, как отвечать на этот вопрос самой себе, тем более ему. Она знала, что не будет с ним жить, не умрет с ним в один день, она знала, что эту свою единственную любовь она должна перемолоть в себе. Инстинкт самосохранения — может быть, так. В нашем мире психоанализ побеждает все алогизмы и отступления от того, что социально, профессионально, ведет к карьере и благополучию.

Уходя в последний раз, она оставила на столе записку: «Никогда никого кроме тебя... Никто больше не будет счастлив. И кто сказал, что счастье, покой и прочее имеет смысл?» Он никогда и прежде не звонил ей. И уж тем более не пришел искать ее в институте.

Как-то раз ночью она проходила мимо окон его полуподвальной каморки, заглянула — там сидели, пили и галдели какие-то новые люди среди тех же утративших смысл вещей.

На пятом курсе она вышла замуж за дантиста, московского финна. На ее свадьбе гулял весь курс, и все понимали, что вышла она по расчету — обеспеченная жизнь и «откос» от распределения в провинцию.

Ее муж имел клиентуру, квартиру, машину, что по ранним перестроечным временам было весьма неплохо и перспективно. Финн был громадным, спокойным, прижимистым и чрезвычайно дотошным. Он любил гостей, гордился обилием и разнообразием своих спиртных запасов, охотно готовил коктейли, вымеряя доли медицинскими мензурками, долго взбалтывал, охлаждал, вливал в бокалы капли каких-то важных ингредиентов, бросал лед или подогревал на горелке смесь и важно вручал гостю его стакан, ожидая бурного одобрения.

Они были красивой парой, не убивавшей дыханием страсти, — и люди их не боялись, не завидовали, но и дружба такая ни к чему особенному не обязывала. Она категорически не хотела иметь детей, хотя никогда не говорила об этом напрямик. Впрочем, ее бизнес, который она успешно и самостоятельно вела, не оставлял никакой возможности заводить крошек — «лет через пять, дорогой, обязательно».

Время от времени в своем кабинете, запершись вечером, она перелистывала рукопись без начала и конца, которую когда-то ей передал на хранение тот ее любовник. Какая-то часть книги, обрывки — со временем ей начало казаться, что самая важная ее часть. Она все больше понимала, что там написано. И еще больше — чего написано не было. Собственно говоря, это была ее единственная тайна в течение довольно долгого времени — эта рукопись. Если очень коротко, то все написанное сводилось к утверждению: «НЕВИНОВНЫХ БОЛЬШЕ НЕТ».

Однажды во время бесконечных и бессмысленных посиделок с гостями с ней разговорился один из тех, кто довольно часто бывал у них, — полковник и вдовец. Полковник не пил, мало говорил о делах, тем более чужих, был предельно тактичен и отлично рассказывал совершенно несбыточные истории, которые придумывал на ходу. В какой-то момент она подумала, что полковник тайно пописывает фельетоны — так много было этих историй.

Ей нравилось его слушать. Несколько раз они столкнулись на улице, посидели в кафе, потом он долго не появлялся, потом он позвонил ей на работу. Они встретились. Походили по переулкам и помолчали.

Она сказала полковнику на прощание, что то, что он видит, — это и есть она. Что нет у нее ни истерзанной души, ни метаний сердца, ни тоски по чувствам. И если его это устраивает, если он вообще об этом, то пусть звонит.

Разумеется, полковнику нужны были истерзанная душа и мятущееся сердце, чтобы защищать, обогревать и владеть. Но она как будто и не замечала, и не слышала, что он говорит ей. Полковник жил рядом с ее родителями, поэтому финн имел возможность тщательно сверять ее показания со счетчиком и ни в чем ее не подозревал.

Финн был ревнив, чрезвычайно строг и всегда четко хронометрировал ее дорогу. Она не боялась своего мужа. Просто очень не любила оправдываться. Да, собственно, в чем — в чтении желтых тетрадных листков, в прогулках вместо езды на такси?

Полковник совершал безрассудства, но растопить лед он не мог. Наконец он решил торжественно провозгласить и обставить расставание. Он готовился к этому моменту, думал хотя бы так изменить эти странные отношения. Она улыбнулась, потянулась за сумочкой, чтобы встать и уйти. «Подожди», — сказал он. Метнулся в соседнюю комнату, закричал ей, чтобы она закрыла глаза. Она закрыла глаза и спокойно ждала. На ее плечи легла пушистая, мягкая, теплая волна. «Помни обо мне», — сказал полковник, поправил манто, поцеловал ее куда-то над ухом.

В тот же вечер она отнесла манто в ломбард, заложила за смехотворную сумму, выписала квитанцию на предъявителя. Дома она сказала мужу, что нашла на улицу бумажку, — может быть, он заинтересуется, раз уж владельца отыскать невозможно. Она знала, что тот заинтересуется. И она хотела, чтобы это манто висело в ее шкафу.

В обед на следующий день ее муж позвонил ей и велел приехать срочно. Она села в такси, через десять минут была в его приемной. «Закрой глаза», — сказал ее муж. Теплая мягкая волна на ее плечах. Она открыла глаза — это была очень похожая вещь, дороже раз в десять, отделанная бисером и бархатом. Только мех был не рыжий, а коричневый, как и полагается в ее круге. Не лиса, норка.

Она вышла на улицу, выдох, вдох, погладила шкурку, поглядела на свое отражение в стеклянной витрине. Перешла на другую сторону, села за столик в кафе, попросила чашку чая, достала все ту же тетрадку, случайно подняла глаза...

Из двери клиники, за которой лечил зубы ее муж, вернее, уже не лечил, а управлял теми, кто лечит, выскочила счастливая секретарша. Только что она услужливо придвигала ей кресло, приносила телефон. Секретарша бежала по тротуару, на плечах ее было то самое лисье манто. Ее манто.

А в следующий миг она увидела...

И

это, читатель, следуя правилам нашей игры, глазами героини смотрите вы.

Звоните нам по телефону 923-68-81, пишите по электронному адресу редакции.

А

...Она увидела нищего, изучающего содержимое урны. Не слишком оборванного и без звериной тоски в глазах. С книжкой, торчащей из кармана. Она взглянула на него повнимательнее — это был тот ее писатель, постаревший, опустившийся, но не растерявший ореола гения, тот, кому она обещала не быть счастливой, потому что она сама добровольно отдала в пустоту смысл свой жизни, уйдя от него когда-то. И вот теперь по сравнению с той девочкой в каморке у нее есть разве что мех на плечах. Да и тот — не тот, о котором она мечтала. И его тетрадка, которая уже вряд ли нужна ему самому.

Б

...Она увидела весьма симпатичного человека, уже минуту выжидательно на нее глядящего и спрашивающего, свободен ли стул за ее столиком и не возражает ли она, если он... Они разговорились. А на прощание тот спросил ее: неужели не узнала, мы же сидели на одной скамье пять лет в институте. И все пять лет он глядел на нее с обожанием и восторгом, боясь потревожить ее ледяной покой. Он следил за ней, стыдился, но следил. И — единственный — знал о ее странной привязанности к этому типу из дворницкой. «Его нашли мертвым несколько дней спустя, разве ты не знала?» Он не выпускал ее из виду все эти годы и знал, что у нее кто-то есть, к кому она иногда уезжала, а потом возвращалась. Он сказал, что знает о ней больше, чем она сама. И что теперь он отпускает ее на волю и больше не будет за ней следить. Но если она захочет его увидеть — он работает в ломбарде. На втором этаже. По коридору до конца.

В

Но скорее всего, она допила чай, пошла по улице, по другой, вернулась в свой офис, подписала все бумажки, позвонила мужу, сказала, что их отношения закончились. Позвонила полковнику, сказала, что любит его, что хочет за него замуж. И зажили они весело и счастливо, родили детей, завели собаку. И она больше никогда не открывала той тетрадки, потому что в тот день забыла ее на столике в кафе. И особенно старательно она забыла, что невиновных больше нет.