МИР ВИСЕЛ НА ВОЛОСКЕ

ШЕСТИДЕСАНТНИК

Карибский кризис в ноябре 1962 года заключался не только в конфликте СССР с США, но и в конфликте между молодым, окруженным романтическим ореолом Фиделем Кастро и советской неуклюжей, а порой и просто-напросто бестактной политикой.Правда,...

Карибский кризис в ноябре 1962 года заключался не только в конфликте СССР с США, но и в конфликте между молодым, окруженным романтическим ореолом Фиделем Кастро и советской неуклюжей, а порой и просто-напросто бестактной политикой.

Правда, в случае Карибского кризиса бестактность была продиктована спешкой, когда мир буквально висел на волоске. Тогда далеко не все понимали то, что первыми поняли две, казалось бы, совершенно полярные личности, которых история заставила стать партнерами по спасению земного шара от возможной гибели.

Первым был мужик из села Калиновка, пробившийся во власть из нищеты, еженощного страха перед арестом в годы сталинского террора, в котором он и сам неизбежно оказался замешан, но, слава богу, искупил часть своей вины, назвав Сталина убийцей, и открыл ворота ГУЛАГа.

Вторым был сын американского миллионера, сколотившего состояние во времена бутлегерства и Великой Депрессии и, говорят, однажды с усмешкой сказавшего своему сыну перед выборами: «Успокойся, если будет надо, я куплю тебе эту страну…».

Эти, казалось бы, необратимо противоборствующие лидеры дали всем будущим президентам приглашающий пример того, что есть такие моменты, когда политика сама по себе, со всеми ее амбициями и кажущимися великими целями, выглядит ничтожной по сравнению с задачей спасения жизни на Земле.

Вспомнить об этом весьма полезно именно сейчас, ибо в зыбком, непрерывно вздрагивающем от взрывов воздухе маячит немало потенциальных волосков, на которых может опять повиснуть мир, и неясно, будут ли они достаточно прочны, как тот волосок с лысины Никиты Сергеевича.

В прямой конфликт США — Россия я не верю. Для него нет никаких логических оснований, кроме оснований побочных, из которых тревожит лишь остаточная инерция соревнования обоюдных имперских амбиций.

Великие ядерные державы, пока их еще не обогнали страны, наступающие им на пятки, должны мирить друг с другом малые нации, а не ссорить их. Опасными волосками могут стать проблема иранская, резко натянувшаяся на днях после резчайшего заявления в адрес Израиля, иракская, сирийская, опять же палестинская, тайваньская, кавказская, абхазская и Бог только ведает какая еще.

Посмотрите, каким хрупким оказался перед ведьмачьим лицом урагана «Катрина» один из самых красивых городов планеты Нью-Орлеан.

Но вернемся к Карибскому кризису.

В том году произошел один из самых забавных, но устрашающих казусов в современной журналистике. У меня до сих пор хранится пожелтевшая газета «Известия», где в один и тот же день на международной полосе опубликовано заявление советского представителя в ООН о том, что фотографии наших ракет на Кубе — фальшивка, а на первой полосе — всунутое в самый последний момент в номер официальное заявление о том, что СССР готов убрать с территории Кубы свои ракеты, если США в ответ уберут свои ракетные базы из Турции.

В то время я был на Кубе, работая с Калатозовым и Урусевским как сценарист будущего советско-кубинского фильма «Я — Куба», который недавно был воскрешен в американском прокате по рекомендации знаменитых кинорежиссеров Фрэнсиса Копполы и Мартина Скорцезе.

Безусловно, в этом сказалась их собственная ностальгия по ранним шестидесятым, когда и для американских, и для советских молодых нонконформистов так притягателен был образ неотразимо обаятельного кубинского диссидента-аристократа, воспитанника иезуитской школы, который почти бескровно сверг полицейский режим диктатора Батисты.

Безо всякой бумажки, в отличие от стольких предынфарктных политиков мира, El Caballo (Конь — подпольная кличка Фиделя) щедро швырял в магнолийно-рыбный воздух еще вчера малоизвестного, а теперь казавшегося революционным центром мира острова зажигательные антибюрократические речи о свободе и справедливости. Он объявил ликвидацию неграмотности на Кубе, национализацию крупных компаний, поддерживавших Батисту по принципу «да, это подонок, но это наш подонок», закрыл публичные дома, пересадив многих проституток за рули брошенных такси, расхаживал по Гаване пешком, разговаривал с народом, заходя в кафе и бары, а то и приглашал на рыбную ловлю молодого сибирского поэта, так носившего кубинскую вышитую рубашку-гуйаверу, словно родился в ней.

И этот Siberiano, не смущаясь незнанием испанской грамматики, все-таки каким-то мистическим образом отважно произнес импровизированную речь на стадионе во время диалога Фиделя с захваченными в Заливе Свиней пленными интервентами (их Фидель вскоре отпустил восвояси на Майами за возмещение расходов по их содержанию на Кубе).

Конечно, с той поры Фидель сильно изменился, постарел, стал подозрительным, но хотел бы я посмотреть, как бы вы сохранились после стольких покушений на вашу жизнь.

Эберто Падилья, мой старый друг — поэт, однажды арестованный по подозрению в связях с врагами Кубы, к которым почему-то приписали и немецкого, одно время супер-левого поэта Ганса Магнуса Энцесбергера, получил разрешение на выезд, сидел на полу, паковал чемоданы. Вошел Фидель, стоял в дверях, пыхтел сигарой, смотрел, как его товарищ по университету возится с чемоданными замками и багажными ремнями. Самолюбие не позволяло Эберто встать, протянуть руку. Тайная надежда все-таки пульсировала: «Сейчас он сам даст мне руку, скажет: «Оставайся, что тебе там делать, в Америке?». Но Фидель не сделал шага к Эберто, только бросил: «Ме faltarбs tъ mucho, chico…» («Мне тебя будет очень не хватать, парень»).

Что это было — движение души, потом резко остановленное? Сарказм? Садизм? А может быть, желание вернуться в юность, на которое не хватило решимости? Власть ведь гипнотизирует не только других, но и обладателя власти. Попробуй разберись во всем этом…

Но всюду теперь ему мерещатся враги… А ведь когда-то первое, что сделал Фидель, придя к власти, была поездка в США, к ближайшим соседям — представиться Эйзенхауэру.

Но его рука, протянутая для рукопожатия, повисла в воздухе.

Старине Айку доложили, что Кастро — это ненадолго, что он к тому же связан с коммунистами и что уже подготовлен план высадки борцов за освобождение Кубы, увидев которых, кубинский народ поднимется как один против молодого наглого узурпатора.

Что же сделало советское Политбюро? Получив из Мексики шифровку нашего разведчика под крышей корреспондента по Латинской Америке Александра Алексеева по кличке Don Alejandro, который рекомендовал Москве помочь Фиделю, Политбюро запросило мнение компартии Кубы, и ее председатель Блас Рока, испугавшись потерять личную кормушку, охарактеризовал Фиделя как аристократа, чуждого рабочему классу, и вообще антикоммуниста.

А коммунистом Фиделя сделала вовсе не рука Москвы, а сами американцы, когда Кеннеди, не в силах остановить уже разработанную до него высадку на Кубе, в последний момент отменил лишь поддержку авиацией. Но операция с треском провалилась.

Фидель не забыл, что Алексеев пытался помочь ему когда-то, и пригласил его на Кубу в честь победы над интервентами. «Сегодня ты услышишь любопытную музыку…» — весело подмигнул Фидель на трибуне. Каково же было испуганное удивление Алексеева и нашего посла Кудрявцева, когда кубинский джазовый оркестрик старичков — единственных музыкантов, помнивших эту мелодию, — впервые открыто сыграл «Интернационал» на Кубе. Кремлевские эксперты считали, что это будет смерти подобно — чего-чего, а уж гимна коммунистов американцы у себя под ухом не потерпят.

Хрущев, как многие советские люди, в том числе и я, был искренне влюблен в высоченного молодого бородача, казавшегося ему спасительным воплощением мировой революции, как бы оправданием стольких лет гражданской войны, крови, голода, разрухи и очередей, очередей, очередей, похожих на змей, удушавших пролетариат, как попавшего в ловушку Лаокоона.

Думаю, что идея поставить ракеты под носом у американцев была не столько военной, сколько эйфорией наивно-идеалистического самоутверждения, что не зря, мол, мы делали революцию. Однако этот детский авантюризм постепенно принял циничный характер.

Джон Кеннеди принял единственно правильное решение — согласиться на отмену военных санкций против Кубы при условии, что советские ракеты будут немедленно удалены с острова.

Переговоры шли через голову кубинцев, и это их оскорбило. Фидель вообще исчез на несколько дней, по слухам, скитаясь где-то с полной выкладкой по тропам Сьерры Маэстры с горсткой наиболее преданных соратников. По улицам Гаваны расхаживали колонны вооруженных автоматами Калашникова кубинцев, требуя объявить войну американскому империализму и распевая: «Somos socialistas, palante! palante! Y al que no le guste, que tome purgante!» («Мы социалисты! Мы встали с колен. А те, кому не нравимся, пусть пьют пурген!») — и над бывшим «Хилтоном», переназванным «Гаваной либре», на бреющем пролетали американские самолеты, отчего на мои белоснежные брюки написал шестилетний сынишка корреспондента «Правды» — будущий премьер-министр перестройки и отец нового русского капитализма.

Вернувшийся с гор Фидель, оскорбленный пренебрежением руководителей СССР к его мнению, произнес длинную антикоммунистическую речь с крыши своего джипа перед университетской лестницей. Заметив в толпе меня, спрыгнул на лестницу, потащил меня в гостиницу, где в номере мексиканского журналиста Виктора Рико Галана (впоследствии арестованного в Мексике за организацию подпольной школы) обрушил свое возмущение поведением советского правительства на мою неповинную голову, то и дело инстинктивно хватаясь за пистолет.

Я, как мог, старался объяснить Фиделю эту бестактность не злым умыслом, а дикой спешкой, ибо мир висел на волоске и могло бы оказаться так, что не уцелели бы ни Куба, ни СССР, ни Соединенные Штаты, ни весь мир.

Когда мы на следующий день ходили выбирать натуру для совместного советско-кубинского фильма, бродя по гаванскому почти пустому многоярусному рынку с Калатозовым и Урусевским, женщины из очередей кричали нам: «Русос, гоу хом!», и Калатозов, никак не ожидавший этого, горько плакал, как ребенок. Срочно присланный советский пропагандистский фильм о счастливой жизни в СССР, где на экране перед голодными кубинцами проплывали запеченные целиком гуси и поросята, стерляди и осетры, горы овощей и фруктов, блюда с черной и красной икрой, вызывал только вполне понятное раздражение. Одна негритянка издевательски заорала в кинозале: «Кrushev, dame un pedacito de queso!» («Хрущев, дай мне кусочек сыру!»).

На гаванских прилавках ничего не было, кроме мытищинского уксуса и болгарских голубцов. Еще до появления ракет на Кубе разгневанный спекуляцией Фидель в целях борьбы с ней объявил запрет частной торговли. Апельсины и грейпфруты тоннами гнили на земле, а их никто не вывозил на продажу, и мы сами ездили подбирать их. Посреди фруктового рая с тележек, где раньше при вас выжимали свежий сок, теперь продавали присыпанное льдом jugo chimico (сок химический) с нарочно написанным покрупнее этим издевательским названием.

Появилась и язвительная частушечка, порожденная недовольством, что русские увозят ракеты обратно: «Nikita-mariquita, lo que se da, no se quita» («Никита, жопник, когда дают, то не отбирают»).

Так кончилась первоначально романтическая нежная дружба Кубы и СССР, сменившись подачками с собственного весьма небогатого советского стола, что постепенно начало приводить в антикубинскую ярость наших сограждан, набивавших так называемые «колбасные поезда», идущие из голодной провинции в Москву златоглавую.

В такой-то обстановке и прибыл в Гавану наш тогдашний президент — Анастас Микоян, чтобы уломать оскорбленных кубинцев не противиться советско-американскому компромиссу и доработать детали его воплощения уже в Нью-Йорке.

Я видел Микояна раньше только на трибуне мавзолея. На приеме в его честь в советском посольстве я был ему представлен Калатозовым, с которым они хорошо были знакомы.

Микоян поразил меня тем, что рассказал, как впервые услышал мою фамилию в ранних пятидесятых, когда ехал по Якиманке и его «ЗИМ» не мог прорваться сквозь толпу у Литературного музея. Микоян, подняв стекло автомобиля, раздраженно спросил: «Что тут происходит? За чем эта очередь?». Ему ответили: «За Евтушенко». И он не сразу понял, что это слово — всего-навсего фамилия.

Микоян вынул из кармана прилетевшую вместе с ним «Правду» с моим стихотворением «Наследники Сталина» и показал его мне и Фиделю.

— Повезло тебе, что успели напечатать, — сказал мне Микоян. — Боюсь, что теперь оно долго света не увидит.

Как в воду глядел. Стихотворение во второй раз перепечатали лишь в 1985 году — через двадцать три года.

Именно после Карибского кризиса произошел скандал с художниками на выставке в Манеже и закрут всех гаек. Дальновиден был этот армянин, о котором ходил популярный анекдот, что он может без зонтика выйти сухим из воды при самом страшенном ливне, ибо умеет извилисто проскользнуть между струями. Лучшего посланника Хрущев не смог бы найти, чтобы не потерять друга в лице Фиделя и одновременно договориться с Джоном Кеннеди.

Но на переговорах Фидель лишь односложно отвечал на прямые вопросы, продолжая себя вести мрачно, замкнуто. Молчал, и все тут. Тогда Микоян показал ему недавно отреставрированную копию эйзенштейновского «Ивана Грозного» — вторую часть. Кажется, произвело впечатление. Особенно танец опричников. Но Фидель продолжал молчать. Потом так же молча, не попрощавшись, уехал.

— Вот так уже третий день в молчанку играем, — невесело сказал Микоян. — Поедем в резиденцию, поговорим…

Но в резиденции работник ЦК Тихменев протянул телеграмму Хрущева. На плечах Тихменева, по-моему, прорисовывались невидимые погоны. Микоян попросил Тихменева прочесть эту телеграмму нам.

— Не положено, — твердо сказал Тихменев.

— Читай! Мне нечего скрывать от этих людей, — еще тверже сказал Микоян.

— Это под грифом «Совершенно секретно». Инструкция не позволяет это читать при посторонних, — упирался Тихменев.

И вдруг Микоян взорвался. Он схватил со стола бутылку «Боржоми» и яростно запустил ею в распахнутую на террасу дверь. Самое пугающее было в том, что бутылка шлепнулась о траву беззвучно.

— Эти люди не посторонние, — прорычал Микоян.

Тихменев испугался и, запинаясь, прочел телеграмму Хрущева. Это было соболезнование о смерти жены Микояна — Ашхен, с которой он прожил всю жизнь. Телеграмма была неофициальной — сердечной, человеческой. В ней Хрущев предлагал Микояну поручить переговоры с Фиделем нашему послу и сыну Микояна, а самому вылететь на похороны жены. Микоян вопросительно посмотрел на нас, как будто ожидая совета, но разве кто-то из нас имел право что-либо советовать ему в момент, когда судьба мира, висящая на волоске, оказалась на одних весах со смертью самого близкого человека?

Микоян поднялся и вышел в сад, наполненный вечерними тропическими сумерками и звоном цикад. В открытую дверь мы видели его маленькую сгорбленную фигурку, шагавшую взад-вперед в тени деревьев.

Потом он вернулся и резко сказал Тихменеву:

— Записывайте мой ответ.

— Не положено, — пытался было возразить Тихменев, но, придавленный взглядом Микояна, начал поспешно записывать.

«Дорогой Никита Сергеевич! Спасибо за соболезнование. Мое решение безоговорочно — в связи с важностью этой миссии для всего мира я должен остаться и закончить переговоры. На похороны полетит мой сын Серго…»

Впоследствии ставший по настоянию Фиделя послом СССР на Кубе Александр Алексеев — дон Алехандро — рассказал мне, что решение Микояна не поехать на похороны жены произвело огромное впечатление на Фиделя. Он наконец заговорил, впервые осознав опасность ситуации для всего человечества, если уж президент такой могущественной державы, как СССР, не поехал на похороны самого близкого человека.

P.S. А еще во время нашего общения Микоян рассказал, что однажды на озере Рица, в сталинской резиденции, когда утром после ночного застолья он гулял по аллее, то увидел пошатывающегося с похмелья Сталина и спрятался в кустах. Сталин разговаривал сам с собой:

— Я несчастный человек. Я никому не верю…