РА-БЫ-НЕ-МЫ

ОБЩЕСТВО

Хотелось бы сказать: до чего ж емкий русский язык! Жаль, слово «реакция» — не русское. Впрочем, не это важно. И даже не точность названия. Все четыре значения: взаимодействие элементов, противостояние, политический режим, направленный на...

Хотелось бы сказать: до чего ж емкий русский язык! Жаль, слово «реакция» — не русское. Впрочем, не это важно. И даже не точность названия. Все четыре значения: взаимодействие элементов, противостояние, политический режим, направленный на сохранение отживших порядков, и ответ на какое-либо действие или событие — совокупный объект Владимира Герчикова. По-настоящему важно, что история Михаила Ходорковского рассказана наконец в единственно верном жанре — жанре физиологического очерка, то есть объективно.

И вот эта объективность пугает даже больше, чем сам ужас средневекового процесса и заключения в зоне урановых рудников.

Именно пугает, потому что стадия гражданского возмущения и размышлений о политических причинах и следствиях, в общем, миновала.

Документальный фильм «Реакция» — не о Ходорковском. Как эта «щелочь» вступила в борьбу с «кислотой» и нейтрализована, мы знаем. Что политический режим нашей страны разворачивается в сторону темного прошлого — видим, не слепые. Что Ходорковский — кремень-мужик, тоже доказывать особо не надо. Фильм «Реакция» — о том, каковы мы.

А мы таковы, что всякие разговоры о вступлении в Совет Европы, о цивилизации XXI века, о небывалой какой-то там духовности и о великой державе — примерно как сообщение одной моей очумевшей от многодетности знакомой из поселка Кратово, что о ней знают в Букингемском дворце, куда она вскорости и отбывает, поскольку одна владеет тайной специальной диеты.

Мы таковы, показывает нам Герчиков путем обычных разговоров с первыми встречными людьми на улицах разных городов, что надо от нас держаться подальше, и нет будущего у страны, которую населяет такой народ.

Реакция народа на процесс Ходорковского: стрелять таких. Это в основном. Частично: Ходорковский? Это кто? Олигарх? И чего, посадили его? Ну, слава Богу, хоть одного. А хорошо бы всех. Хорошо бы всю эту сволочь повесить на столбах, чтоб неповадно. Что неповадно? А воровать.

Народная беспощадность к воровству в стране, где воруют все и разворовывают всё, — сама по себе, конечно, очаровательна. Страшнее радостная готовность населения увидеть «эту сволочь», то есть богатых, на столбах. Сегодня — богатых, завтра — умных, на следующей неделе — трезвенников и всегда — евреев. Вечная пугачевская страсть истребить иных, а главное — богатых. «В декабре 25-го папенька с друзьями тоже вышли на площадь, но они хотели, чтоб не было бедных…». И сослали папеньку с друзьями туда же, во глубину сибирских руд. Дальше некуда.

Трое-четверо из десятков людей, говоривших в камеру, пытались рассуждать. «Ну что ж, он богатый, а я нет. Так сложилась наша жизнь. Это не повод ссылать человека на рудники». «Ходорковский богатый человек. Но он мог уехать из страны, как сделали многие, обезопасить себя. Он остался здесь и открыл лицей для сирот». «У Ходорковского были высокие амбиции. Он хотел быть премьером или даже президентом. И мог бы им стать». «Полез в политику, вот его и убрали». Деревенский дядька, комбайнер, перекуривая после того, как вместе с оператором выволакивал свою машину из непролазной и вечной грязи, усмехнулся с горечью человека, который точно знает, что говорит: «Сильно самостоятельный. По-своему хотел развернуть. Когда бывало, чтоб такие — да на свободе?».

Самостоятельный. Свободный. Богатый. Не по-нашему это. Не за то боролись, кровь проливали и хлебали, кстати, ту же баланду.

Посмотрев «Оливера» Романа Полански, я вдруг впервые заметила, что в ментальности викторианской Англии, которую выражал Диккенс, роль доброго начала — благородства, великодушия, милосердия, — отдавалась богатству. В бульоне бедности, а вернее, нищеты, вызревали подлость и прочая дрянь. «Подлое сословие» — это уже по-русски. Литература. Традиции. Фигуры речи. Но: все революции, все жестокое, кровавое и беззаконное опиралось на бедноту; всех узурпаторов, от Римской до Российской империи, приводило к власти «подлое сословие»; мировоззрение «котлована» — метафора будущего без веры, надежды и любви, с одним лишь голодным торжеством «смертной победы трудового класса». Да и в литературной русской традиции бедность — не порок, а самоценная добродетель.

Ненависть россиян, в огромном большинстве людей на грани нищеты, к богатым — понятна и обусловлена. Сейчас — особенно. Потому что такого тотального обнищания, провала на самое дно страна не переживала никогда. В списке Форбса среди самых богатых людей планеты — 27 наших. На самом деле их больше. В список, как известно, не входят государственные чиновники. Ну, пусть официально — двадцать семь человек, обобравших страну до нитки. Не надо, чтоб знали про всех. Достаточно одного. Ненависть к чужим деньгам и чужой свободе, которую дают эти деньги, следует канализировать. Заключенными в гранитное русло как бы закона, звериными инстинктами строителей «котлована» можно управлять.

«Мы — не рабы, рабы — не мы». Ом ма ни падма хум. Написали мантру на доске, затвердили и поверили. В корень смотрели авторы концепции всеобщей грамотности. «Коммунизм — это когда денег не будет». А будет одна сплошная мечта. Что? Мани, падла? Хум тебе!

Реакция народа на драму Ходорковского не имеет никакого отношения к Михаилу Борисовичу Ходорковскому, о котором вообще мало кто знает, как оказалось. Эта реакция — результат всего, что произошло в России в ХХ, а также и в ХIХ веках. И даже гораздо раньше — читайте «Капитанскую дочку». Это вам не Диккенс. Это про нас. Про кромешный ужас нищеты и власти. Ничего не изменилось в народе с его мечтой о столбах, на которых будут болтаться мироеды. Ну хоть один. Ни-че-го.

Что касается картины Владимира Герчикова «Реакция», то вряд ли вы ее увидите. Уже все телеканалы отказались от показа. Зато в воскресный вечерок НТВ вломило общественности по почкам документальным фильмом про современных русских людоедов. Тоже поворот проблемы.