Проблема 2000-2008

Часть IV. Переезд в Москву. Тяжелые потери. Поиск национальной идеи. Тупик...

Пошел восьмой год с тех пор, как страна избрала Путина. Страна многое увидела за эти годы, и почти за все, что она увидела, отвечает Путин (которого избрала страна). Мы проследили путь Владимира Владимировича с 1990 года до нынешнего...

Пошел восьмой год с тех пор, как страна избрала Путина. Страна многое увидела за эти годы, и почти за все, что она увидела, отвечает Путин (которого избрала страна). Мы проследили путь Владимира Владимировича с 1990 года до нынешнего времени, удивились трансформации этого человека и попытались понять, почему он стал таким, каким стал...

(Окончание. Начало в №№7—8, 9, 10)

Они были прекрасным дуэтом и удачно дополняли друг друга. Они были совершенно разные, и в этом была их сила. Семь лет прошло после смерти Собчака, больше десяти — после его ухода из политики, и сегодня можно объективно оценить личность этого человека.

У Собчака было много недостатков, так раздражавших нас когда-то. Он был непоследователен, излишне эмоционален, мог обидеть походя, не задумываясь. Он часто смотрел на людей поверх голов...

Но у Собчака было одно важное качество, которое искупало все остальное. Для него не пустым звуком было понятие, которое — избегая американизированных штампов, я бы назвал словом “свобода”. Вряд ли Собчак думал о свободе длинными бессонными ночами. Это состояние для него было естественным, и потому все, что он делал, было лишь органичным продолжением его внутренней свободы.

Собчак мог раз в неделю залетать в Петербург на очередную презентацию, но он успевал сделать главное: определить стратегию. А больше от него ничего и не требовалось. Потому что все остальное за него делал Путин. Менеджер, стоящий на земле обеими ногами, Путин мог воплотить в жизнь то, что смутным хаосом роилось в голове Собчака. Это был идеальный тандем: один понимал — зачем, другой понимал — как.

После проигрыша губернатор-ских выборов 96-го года Собчака в покое не оставили: его продолжали вызывать на допросы, на которые он, естественно, не являлся. Закончилось это инфарктом и больницей, откуда Собчака на частном самолете вывезли во Францию. А Путину нужно было жить дальше. Усилиями Алексея Большакова, выброшенного когда-то Собчаком на улицу, Путина пригласили на работу в администрацию президента, и спустя три года он стал премьером “с перспективой”.

Осенью 99-го года Собчак предпринял последнюю попытку вернуться в политику: как независимый кандидат он решил баллотироваться в депутаты Госдумы. Собчак не сомневался в успехе. Он даже рассчитывал занять кресло спикера и стать, таким образом, третьим лицом в государстве.

Сегодня, опять-таки с высоты прошедшего времени, можно предположить, что это было бы совсем неплохо. Почти наверняка мы не потеряли бы половину парламента — Совет Федерации. Вряд ли Собчак согласился бы с самым одиозным решением Путина — отменить прямые выборы губернаторов. Да и сама Государственная дума вряд ли напоминала бы ту безликую бесформенную массу, в которую она превратилась за последние несколько лет.

Денег на выборы у Собчака не было. По старой дружбе ему помогала, по сути, только одна петербургская компания — “Белый город”. Она предоставила в распоряжение бывшего мэра переговорную комнату в своем офисе и машину — потертую “Волгу”. Я ездил с Собчаком на одну из его предвыборных встреч — в Политехнический университет. Собчак встречался с профессорско-преподавательским составом. Я стоял и курил рядом с залом заседаний.

— А почему вы не открыли парадный вход? — спросил за моей спиной кто-то из местных хозяйственников.

— А кто он такой? — ответил ему другой хозяйственник.

— Ну как… Все-таки мэр — хоть и бывший, — возразил первый.

— Да пошел он… Именно, что бывший.

Последний раз я видел Собчака в ночь с 19 на 20 декабря 1999 года. Только что закончился день голосования, шел подсчет результатов. Я стоял в темном вестибюле Мариинского дворца и ждал, когда мне вынесут пропуск. Я видел, как к дворцу подъехал Степашин. Уже несколько месяцев он не был премьером, но с атрибутами не расставался. Они приехали на нескольких джипах с российскими флажками на номерах — сам Степашин, охрана, свита, сопровождающие журналисты. Бодрой шумною толпою они прошли в здание.

А потом пришел Собчак — совершенно один, тихий и неприметный горожанин. Он пришел пешком: по Мойке от своего дома до Мариинского дворца. Собчак не заметил меня, он кивнул милиционерам на входе и прошел через рамку.

...Итоги подсчета голосов в режиме он-лайн отражались на экране, установленном в Синем зале дворца. Собчак опережал своего конкурента — Александра Невзорова. Собчака поставили перед телекамерой Первого канала, пристегнули к одежде микрофон. Прошло минут десять. Были хорошо слышны переговоры по внутренней связи с московской студией... Осветители включили свет, инженер проверил цветовой баланс.

— Нет-нет, все… Не надо Собчака, — сказал московский режиссер.

Свет выключили, микрофон с Собчака сняли. А еще через час стало ясно, что Собчак проиграл и эти выборы. Я пропустил тот момент, когда он ушел из Мариинского дворца. Я вышел из Синего зала. В холле в окружении журналистов и телекамер стоял Степашин. Он рассказывал о том, какое светлое будущее нас ждет с новой Государственной думой. Степашин уже знал, что победил.

После назначения Путина премьером “с перспективой”, по магистрали Петербург—Москва потянулись эшелоны с петербургскими чиновниками.

Поначалу питерская команда поплыла в Москве. Это было видно невооруженным глазом. Безоговорочно преданный Путину Алексей Миллер, назначенный руководить “Газпромом”, несколько раз был в полушаге от своей отставки. Только личность человека, стоящего у него за спиной, спасла его. Были проблемы и у более опытного и самостоятельного Козака. Медведева с самого начала позиционировали как лицо священное и неприкасаемое, ему пришлось полегче. Хаос, в котором несколько лет пребывало НТВ, где я несколько лет работал, во многом стал результатом бурной деятельности петербуржца Александра Дыбаля, назначенного руководить “Газпром-медиа”. Именно Дыбаль настоял на увольнении под метелку всей команды, которая оставалась от прежнего руководителя НТВ — Бориса Йордана. Практического смысла в этом не было никакого, только — амбиции. Закончилась эта кампания отставкой самого Дыбаля.

А сам Путин начал с поиска национальной идеи — стержня, вокруг которого можно было бы выстроить политику государства. Путин создает два института стратегических исследований — один в Москве, другой — в Питере. Обоим ставится одна задача — разработка национальной стратегии развития. Чем занимался московский институт и в чем результаты его работы, так и осталось неясным. Известных мне лично результатов работы аналогичной питерской структуры два: строительство под Питером горнолыжного курорта “Игора” и положительное заключение на введение в стране института полномочных представителей президента.

Путин едет на дачу к Александру Солженицыну, национальному мессии, и задает ему те же вопросы: куда и зачем? Что ответил Солженицын Путину, неизвестно, но судя по тому, что никаких вариантов национальных идей публично не прозвучало, Солженицын не сказал ничего определенного.

Так и не определившись со стратегией, Путин переходит к чему-то более понятному и осязаемому. Он заявляет судебно-правовую реформу. Она предполагает изменения в статусе судей, создание единого следственного комитета, освобождение прокуратуры от несвойственных ей функций. Проведение реформы в жизнь поручается Козаку. Против реформы встает прокуратура... Путин решает не ломать через хребет и спускает реформу на тормозах. На сегодня единственный понятный ее результат: повышение зарплаты судей. Об административной реформе, затеянной примерно в то же время — начале 2000-х годов, сегодня и вовсе никто не вспоминает.

В этой ситуации Путину остается одно: делать то, что ему знакомо, понятно и к чему он абсолютно готов. Путин укрепляет вертикаль власти, решает чеченскую проблему, “латает дыры” в экономике, вкачивает деньги в давно заброшенные — но абсолютно необходимые экономические проекты. Это все нужно и давно перезрело, но по сути своей — тактические задачи. Ведь даже Чечня, с которой связывают ключ к единству российского государства, лишь фрагмент глобальной политики на Кавказе, которой сегодня у государства нет.

Путину не хватает близких людей — тех, кому он мог бы доверять и кто не был бы его подчиненным. Их смерть преследует его, как рок. Через два дня после назначения Путина премьером — в августе 99-го он на обычном рейсовом самолете летит в Петербург — на девять дней смерти отца. 22 декабря того же года Путин узнает о решении Ельцина передать ему президентские полномочия. 25 декабря Путин — на Серафимовском кладбище в Петербурге, где под общим большим крестом похоронены его родители. Приближается 26 марта 2000-го — день выборов президента России. Путин — пока еще исполняющий обязанности. 20 февраля в Калининградской области умирает Собчак. Путин остается совершенно один.

На Никольском кладбище Александро-Невской лавры они последний раз были вместе: Собчак, лежащий в гробу, Путин, изо всех сил старающийся сдержать слезы, Нарусова, которая в 96-м году хотела как лучше, но сама же поставила крест на политической карьере мужа. Там же сделана одна из редких фотографий Сечина, старательно избегающего журналистов и объективов теле- и фотокамер: он случайно попал в кадр. Прошлое в буквальном смысле зарыли в землю.

...Как ни странно, Путин, откомандовавший страной семь с лишним лет, до сих пор не расстался с надеждой найти идейный стержень. В этом году, обращаясь с посланием к депутатам Федерального собрания, он сказал: “Я думал, что же нас может объединить?”. Под словом “нас” он имел в виду весьма пеструю компанию, которая называется российским народом. И — предложил свой вариант: дети. И речь пошла о путях выхода из демографического кризиса.

Это не Путина качнуло в авторитаризм, это нас качнуло. Мы совершенно забыли, какими были двадцать лет назад. Дистанция, которую проделало наше сознание за этот скромный исторический период, огромна — это не под силу психике нормального человека. Поэтому наша усталость от вдруг обретенных свобод закономерна.

Но национальный лидер, обладающий достаточной внутренней свободой, мог бы этому противостоять, упереться рогом — как это сделали когда-то Собчак и Ельцин. Этот лидер терял бы рейтинг, с раздражением читал о себе глупости в печати, но тянул бы всех за собой. Это — не абстракция: пример — почитаемый Путиным де Голль.

Но Путин другой. Он не может никуда потянуть, потому что сам не знает — куда. Будучи человеком глубоко рациональным, он привык складывать вектора всех сил, действующих в обществе, и находить равенство. Он как флюгер вращается вместе с этим равенством, несмотря на то, что ветер может задуть куда угодно, а направление, куда должно двигаться общество, только одно. И это направление хорошо известно.

Национальная идея применительно к нашей стране очень проста. Мы воспитаны в православных традициях. Религия, в которой воспитывались наши мамочки и бабушки, — кроме всего замечательного, что в ней есть, еще и больше, чем любая другая ветвь христианства, учит подавлению собственной личности. Мы не любим и не уважаем себя, и потому не уважаем окружающих. Мы все время пытаемся друг другу доказать, что мы — лучше, круче, совершенней. Это происходит только от недостатка внутренней свободы.

И потому наша национальная идея — обретение свободы. Сначала — внутренней, а потом и всех остальных.

Послесловие автора:

Все, что выстроил Путин и что так пугает нас, абсолютнони на чем не держится

И это внушает оптимизм

Он очень изменился за последние полгода. В сентябре, когда мы планировали этот материал, Путин был совершенно другим: бодрым, уверенным, почти цветущим... Как лихо он обращался с мировыми лидерами на саммите “восьмерки” — летом, в Петербурге! На все у него был готов ответ: и по правам человека, и по газу, и даже по птичьему гриппу. Те семеро выглядели мрачновато. А двое из них к тому же и — довольно глупо, когда у них “совершенно случайно” остались включенными микрофоны. На общем фоне Путин выглядел баловнем судьбы.

Но потом наступила осень. В октябре убили Политковскую. В ноябре — Литвиненко. В это же время в Грузию полетели самолеты с незаконными мигрантами, а оттуда, пошли эшелоны с остатками российских военных баз. В декабре оказался сорванным саммит “ЕС-Россия”, а Госдума внесла поправки в Закон о выборах, покончив с последними воспоминаниями об избирательном праве.

Даже по телевизору было видно, насколько плохо в эти месяцы выглядел президент. На какое-то время он исчез из поля зрения, а потом появился вновь — уже другим человеком: другие интонации в голосе, другое выражение лица. Так обычно выглядят люди, пережившие стресс — внутренний или внешний катаклизм. Какие именно тектонические сдвиги происходили осенью, мы не знаем: нас никто не потрудился поставить об этом в известность. Но было ясно, что не все получается — и у нашей страны, и у ее лидера.

То, что Путин старается, рвет жилы — и себе, и аппарату, вне всяких сомнений. Он искренне пытается хоть что-то сделать с проблемой, которую определил для себя как главную, — с бедностью в стране. Разумеется, мы можем быть бесконечно благодарны ему лишь за сам факт постановки этой задачи. Но мы можем судить и по результатам...

За время нахождения Путина у власти стоимость жилья в стране увеличилась в несколько раз, а в Москве и Петербурге — на порядок. Однокомнатная квартира в столице стоит от 150 тысяч долларов и выше. Кто может позволить себе за такие деньги купить ее? Даже — с учетом так и не заработавшей ипотеки. Первый вице-премьер Медведев может и дальше тревожно заглядывать с экранов телевизоров в бетономешалки и проводить совещания по нацпроектам. И мы можем любить его только за это. Но мы ведь договорились судить по результатам. А результат тот, что объемы жилищного строительства не только не увеличиваются, но, наоборот, в последний год начали падать. И это — совершенно объективный процесс, потому что именно так и должен реагировать рынок на то, что с ним творит государство.

По оценкам Института Сербского, ежегодно каждые 60 человек на сто тысяч жителей нашей страны кончают жизнь самоубийством. Добавьте к ним легионы тех, кто спивается и погибает от наркотиков. Это — фрагмент того самого демографического кризиса, которым так озабочен президент. Существует иллюзия, что люди вешаются потому, что им не хватает денег на жизнь. Но это — чушь. Самая богатая страна Европы — Швеция, почти десять лет была в рядах лидеров по числу самоубийств. Не намного отстала от нее благополучная Финляндия. Да и Литва, занимающая первое место в этом печальном рейтинге, тоже — не из бедных. Значит, дело не в деньгах, а в мироощущении. Люди спиваются и вешаются, очевидно, потому, что не ценят жизнь, не видят в ней ни радости, ни перспективы.

Есть много способов повышения самооценки граждан — от “маленькой победоносной войны” до создания хоть каких-то рабочих мест в небольших городах и поселках. Но за семь лет правления Путина с рабочими местами в глубинке лучше не стало. Пожалуй, даже наоборот. Вместо этого — как вариант решения демографического кризиса — государство в лице Путина назначает женщинам пособие на второго ребенка, чтобы они рожали новых граждан — очевидно, на смену тем, кто повесился.

Только по официальным данным, 40 процентов населения нашей страны получают зарплату в конвертах — то есть не платят налоги. Разумеется, Путин ставит задачу: разобраться и навести порядок. Но что происходит на деле? “Белую” зарплату платят сегодня крупные и средние предприятия. Те, что помельче, поголовно уходят из-под налогообложения. За несколько последних лет число занятых в крупном бизнесе сократилось на треть. А куда делись те десять миллионов человек, которых выдавили оттуда? Они ушли в малый бизнес и пополнили армию неплательщиков налогов. “Единая Россия” предлагает ввести уголовную ответственность и для тех, кто платит “серые” зарплаты, и для тех, кто их получает. Сорок процентов населения — почти каждый второй, превращаются в уголовников. Поскольку посадить их всех в тюрьму вряд ли получится, то ясно, что закон будет действовать избирательно: кто рожей не вышел — посадят, остальных — простят. А это уже — к слову, о государстве, где все должны быть равны перед законом.

Правительство большей частью говорит заклинаниями: повторяет как мантру, что нужно развивать высокие технологии, а само тем временем наращивает экспорт сырья. А одно с другим, как известно, плохо совместимо. Про новые газопроводы знают все. А вот факт, вычитанный мной в финском журнале: в день финская таможня оформляет до 700 (!) грузовиков с российским лесом. Только — грузовиков, и — только финская. Если вы подниметесь на ближайшую сопку и посмотрите на Выборгский порт сверху, вы увидите одно сплошное, уходящее к горизонту, желтое пятно. Это — лес, тоже ожидающий отправки за границу. Такого, между прочим, не было никогда: ни в советские времена, ни — в разудалые ельцинские.

Говорить о том, что стало в стране со свободами, — и вовсе общее место.

И все-таки я смотрю в будущее с оптимизмом. Да, больших достижений, касающихся, к примеру, лично меня — как гражданина, не произошло. Но и ничего необратимого не случилось. Вернуть выборы в верхнюю палату парламента — дело одного росчерка пера. Свобода слова вернется в страну тут же, как только ее позволят: журналистское сообщество научилось гнуться абсолютно в любую сторону — до самой земли, да так, что ни одна веточка не треснет. Конечно, нам придется до 2030 года отвечать по газовым договорам, заключенным Путиным. Но, может, за это время появятся альтернативные источники энергии...

Но главный источник оптимизма в том, что все, выстроенное Путиным, и что так пугает нас, абсолютно ни на чем не держится. У всякой империи — или просто сильного государства, должен быть стержень. У Америки этот стержень — гражданское общество. “Мы, народ…” — так начинается их Конституция. У Советского Союза стержнем была коммунистическая мораль. И даже она позволила ему существовать семьдесят лет и контролировать полмира. Япония держится за счет национальной традиции, удачно встроенной в современное общество. Самая успешная империя мира — Римская, строилась на интеллектуальном и культурном превосходстве над окружающими ее варварами.

А у нашей страны сегодня ничего этого нет: ни идеи, ни превосходства, ни единства. Есть только гордость и намерения. И — чиновничий аппарат как основа государства. А он, во-первых, штука еще более неверная, чем коммунистическая мораль. А во-вторых, уйдет вместе с главным чиновником. И вместе с его уходом будет поставлена точка на всем, что они все вместе за эти годы начудили. Вопрос только в том: уйдет ли главный чиновник? И вот это — действительно вопрос.