Не укладываемся

Официально на московских кладбищах мест нет. Но за 500 тысяч рублей вас зароют со всеми удобствами. Например, рядом с туалетом

Рыть могилу начали в половине десятого утра. К двенадцати уже прибывал катафалк. И родственники на автобусе. Но мужики-землекопы не торопились. На место, заросшее травой, мы пришли в девять. Это были два квадратных метра с оградкой и...

Рыть могилу начали в половине десятого утра. К двенадцати уже прибывал катафалк. И родственники на автобусе. Но мужики-землекопы не торопились. На место, заросшее травой, мы пришли в девять. Это были два квадратных метра с оградкой и надгробной плитой. Четырнадцать лет назад здесь похоронили женщину 1936 года рождения. Спустя пару часов на ее гроб будут ставить другой — кого-то из родственников. Но за десять минут до начала церемонии обнаружится ужасная накладка. Яма оказалась на пару сантиметров короче нового гроба.

Но пока к работе мы еще не притронулись. Землекоп Миша, лысый мужик за 50, вынул из комбинезона переносной радиоприемник и повесил его на ограде. По тропинке к нам шел угрюмый могильщик помоложе — Иван. Не здороваясь, он направился к столику на соседнем захоронении. Разложил там поляну: 0,25 коньяка «Дербент» и две конфеты.

— Ты траву пока убери, — сказал мне Миша, сев на скамейку у столика.

— Х… ли он тут делает? — хмуро, но беззлобно спросил Иван. — Кто такой?

— Ты не быкуй, Ваня. Это мой племянник, я же скоро на пенсию, а он за меня будет. Пусть пока освоится, — сообщил Миша и посмотрел на меня. — Ваня грубиян, но парень талантливый! Пишет стихи, подрабатывает дизайном квартир…

— Отвечаешь за него? — не унимался Иван. — Про меня зачем сказал?

— Все. Пей давай.

Оба выпили. Конфеты так и остались на столике.

— Вы пишете стихи? — спросил я потом Ваню.

— Ну как — пишу. Бывает, — суровый Иван засмущался.

— А тут зачем работаете? Дизайн квартир не прибыльная работа?

Как начинающий землекоп я задавал, наверное, слишком много вопросов. Так что реакция Вани была, думаю, оправданной: «А ты че, мент, что ли?!» Хотя в конце рабочего дня могильщик смягчился и прочитал мне свои стихи. Были там, например, такие строчки:

…Мы расстаемся на рассвете,

Ты на работу, я — опять на смерть…

Надо, наверное, сказать, как я очутился в этой компании. Мне позвонил землекоп одного из московских кладбищ. Пожаловался, что администрация творит беспредел: урезает зарплаты, заставляет работать сверх нормы. Сотрудники вынуждены саботировать работы. «Приезжайте, я вам все покажу и расскажу!» — сказал человек и бросил трубку. Собственно это и был могильщик Михаил.

— Родственники усопшего испокон веков благодарили землекопов в обход официальной бухгалтерии, — рассказывал он в нашу первую встречу. — Такова традиция, вы должны понимать. Если вы хотите, чтобы похороны прошли на уровне и без недоразумений (не дай бог!) — поблагодарите землекопа! Что здесь такого-то? Санитарам в морге дают, чтоб тело без особых уродств выдали. Водителям катафалков дают, чтоб вел аккуратно, чтоб гроб не подпрыгивал там, понимаешь. Если не дать — ну, всякое может случиться, потом не пеняй, люди кругом безответственные… Черная у нас работа, зарплата маленькая, на благодарственные, считай, только и живем. Как официанты… И вот вдруг нам запрещают их брать.

— Запрещают брать чаевые?

— Или не бери, или делись! Ну чушь ведь собачья! — воскликнул Михаил. — Как прожить на зарплату 25 тысяч? Об этом они не думают. У них этот кризис на уме.

— Разве вас коснулся кризис?

— Не нас, администрацию! — рявкнул Михаил. — На свадьбах и похоронах не экономят. Мрут так же, если не больше. А сколько самоубийств за последние месяцы… Короче. Со всего мы имели бы сейчас «процент», но администрация на этом решила нагреться. У них проблемы с реализацией участков для будущих захоронений. Им плевать на сотрудников, о том, как мы живем, они даже не думают. Мы клиентов теперь даже в глаза не видим. А если увидим-поговорим — затаскают по начальникам. Так и напишите.

Я начал ощущать полнейшую абсурдность происходящего.

— Ладно, — говорю. — Вы можете устроить меня к себе на день?

— Случайных людей на кладбища не берут. Нужна рекомендация, — сказал Миша. — Будете моим племянником. Придется, конечно, поработать.

Так я оказался в касте похоронных дельцов.

Перед рытьем Миша размечает длину и ширину будущей ямы. Копаем по очереди. Мне достается заключительная часть работы. Земля немного сырая, но не твердая, похожа на песок. Самое трудное в тесной яме — махнуть лопатой так, чтобы земля оказалась на поверхности. Это действительно непросто — когда роешь уже сорок минут, стоя по грудь в чужой могиле. Начинается мелкий противный дождь. Рукавицы не спасают: ладони скользят по грязному черенку… Но вот лопата вонзается в дерево. Это радость, достать до крышки гроба.

— Боевое крещение! — крикнул сверху Миша. — Вылезай, отдохни.

Он подал мне руку, я выбрался наверх. В ту же секунду в яму с лопатой и топором нырнул Иван. Перехватив мой взгляд, Миша быстро пояснил:

— Углы подравнять надо, стенки.

— Топором?

— Ну все, пойдем в подсобку, отдохнешь.

Подсобка — одноэтажная конура в центре кладбища. Здесь, когда нет дел, расслабляются землекопы. Работает телевизор. На столе лежат хлеб, колбаса, консервы. Кругом пустые бутылки. Миша берет газету и укладывается на диван. Инженер Семен громко разговаривает по телефону:

— У нас закрытое кладбище. Да. Закрытое. Хороним только родственников ранее усопших… Ну как я отца вашего похороню?!. Секунду, с кем вы договаривались?

Затем долго слушает, говорит: «Хорошо, подъезжайте» — и с треском бросает трубку.

— Легко отделалась, двести кусков за могилу, а! Цены-то как падают.

Официально под индивидуальные захоронения в Москве мест нет. Можно лишь присоседиться к родственникам. Или купить новый участок для будущих семейных захоронений. Услуга эта вполне официальная. Правда, договариваться надо с руководством кладбища. Как говорит Семен, стоимость может достигать полумиллиона рублей за место. Дешевле стоит бесхозная могила. (По постановлению правительства Москвы опеку с последующим погребением можно оформить, если могила признана брошенной.) Еще совсем недавно кладбища активно на всем этом зарабатывали, чаевые могильщиков никто не считал. Ради новых мест приходилось сужать аллеи, газоны, ломать бытовки. Деловые люди думали о собственной кончине заранее, покупая семейные участки. Потом случился кризис. И стало уже не до смерти — выжить бы. Цены пошли вниз.

11.50. В подсобку влетает запыхавшийся мужчина лет тридцати в черном костюме. Как выяснится, ритуальный агент по имени Фима. Оглядев присутствующих, Фима спрашивает: «Все свои?» Семен кивает, после чего лицо агента мгновенно искажается в гримасе ярости:

— Миша, мудила, ты что натворил?! Он же отставной нотариус, у него влиятельные родственники! Я тебе лично говорил его размеры: метр девяносто! Идиот!

Могильщик, не торопясь, сложил газету.

— Фима, — спокойно проговорил он. — Вообще-то мы не роем для нотариусов-переростков. Мы роем для нормальных людей.

— Так тебе что, не заплатили?

Миша кивнул.

— Зажали, значит, — сказал агент. — Миша! Но я-то ни при чем. Я же не виноват! Ну слушай, старик, выручай.

Миша снова развернул газету.

— Ну ладно, по пятьсот — сойдемся? Хорошо, по тысяче, из своих даю! Я тебя прошу!

Землекоп встал с дивана и, неспешно выйдя на улицу, кликнул напарника Ваню. Через минуту они рубили лопатами края могилы. К воротам кладбища уже подкатывал катафалк. «Быстрее, мужики, я их задержу!» — ошалевший Фима побежал к проходной.

Траурная церемония длилась полчаса. С Мишей и Иваном мы стояли поодаль, на аллее. Было видно, как кто-то из скорбящих долго жмет Фиме руку, а затем отдает ему конверт.

За информацию о родне покойника (телефон, адрес) Фима платит диспетчерам «скорой». Бывают еще те, кто платит дежурным ОВД, участковым, санитарам морга и реанимаций. Стандартная такса — 2—3 тысячи за мертвеца.

— Они, выходит, торгуют трупами?

— Ты здесь первый день, что ли? Нас в городе около тысячи, а за сутки констатируют 300—400 смертей. Как по-другому? Рекламу давать? — расхохотался Фима.

Чаще всего такие, как он, оказываются в квартире покойника быстрее труповозки. Потому что ездят на метро. К тому же, если опоздать — клиентов подцепят агенты, «прикрепленные» к моргу. Тогда родственники станут свидетелями склоки. Задавить конкурента можно демпингом. Например, по кремации агенты изначально озвучивают цену в 10—15 раз выше реальной. (Если конкурента нет — убитые горем родственники о торге не помышляют.)

— Но с ментовскими агентами хуже всего, — говорит Фима. — Тут уже не важно, кто будет первым. Приедет наряд и вытолкает тебя из квартиры.

Обратно в подсобку радостный Фима пришел с пакетами алкоголя и еды. «Молодцы, мужики!» — «А то!»

14.30. Конец рабочего дня. Могильщики готовят стол. Фима рассказывает историю.

— Три года назад умирает у меня тесть. Звонит теща, мол, приходи, все организуй. Срабатывает инстинкт, тут же все бросаю и иду — жили они в соседнем доме. Не успел зайти в квартиру — звонок в дверь. Смотрю в глазок, спрашиваю: «Кто там?» «Ритуальный агент». Надо, думаю, поиздеваться: «А откуда у вас наш адрес?» «Ну-у», — замялся. А я иду ва-банк: «Толя! — говорю. — Ты, что ли? Доскакал за три минуты, идешь на рекорд!»

Мужики громко смеются.

— У меня было другое, — начал Миша. — До сих пор забыть не могу. Одна старуха хоронила мужа. Я еще работал на другом кладбище. Вырыли мы с напарником могилу. Бригадир старуху предупредил заранее: по две штуки на лицо сверх официальной платы. За день до похорон она приехала с деньгами. Привезла какие-то пирожки, плачет, благодарит, снова плачет. А вид у нее такой нищенский. Дряхлое пальто, бусы какие-то. (На похоронах, кстати, было всего человек шесть. Все старики, наверно, соседи.) Сует она нам эти четыре тысячи: мятые сотенные и полтинники. И тут я рассвирепел, беру ее за руку, веду к бригадиру. Стоит этот черт, улыбается. Я смотрю прямо в глаза и с размаху купюры ему в рожу: на! Меня, естественно, уволили.

В конуре повисла секундная пауза.

— Да ладно, я тебя знаю! — вдруг воскликнул Семен. — Чтоб ты все деньги бросил, кому-то в лицо!

И снова хохот.

— Ну оставил штуку! — заорал Миша. — Остальное бросил ему. И что?! Это ж не четыре! Четыре — это грабеж для старухи!

— Бабушку ему стало жалко. Заступник!

Иван напряженно строчил что-то в блокнот.