Пересчет маршрута

«Новая» завершает публикацию газетной версии очередной публичной лекции Александра Аузана, прочитанной в клубе Bilingua в рамках проекта «Публичные лекции. Полит.ру». Нынешняя лекция — «Национальные ценности и российская модернизация:...

«Новая» завершает публикацию газетной версии очередной публичной лекции Александра Аузана, прочитанной в клубе Bilingua в рамках проекта «Публичные лекции. Полит.ру». Нынешняя лекция — «Национальные ценности и российская модернизация: пересчет маршрута» — была прочитана профессором Аузаном в октябре этого года в том же клубе Bilingua. Первая часть («Снова мимо») была опубликована в № 86 «Новой газеты».

Напомним, что профессор Александр Аузан является президентом Института национального проекта «Общественный договор», заведующим кафедрой прикладной институциональной экономики МГУ.

Мобилизационная модернизация

Давайте вернемся к перспективам модернизации. Ведь надежды на нее могут расти и в массовых группах, и в риторике руководителей даже в условиях мирового кризиса (советская модернизация, как известно, началась в условиях Великой депрессии). Но о какой модернизации здесь пойдет речь? Это мобилизационная модернизация, которую мы уже не раз проходили. Наиболее крупные, наверное, провели Петр I и Сталин. Они имеют очень похожие траектории. Какие? Рывок мобилизационными средствами — подрыв человеческого потенциала — демобилизация. Самый счастливый момент в этой траектории — «выход на дембель», когда начальник лагеря объявляет: «Всем спасибо, все свободны». При выходе на дембель достигаются самые приятные результаты, такие как выход в космос во времена Хрущева. Затем следуют релаксация, застой и сползание.

Здесь и обнаруживается «проблема колеи». Страна прыгает, бьется головой и падает. В итоге достигается тот же результат, что и при эволюционном развитии — не очень хороший, но и не самый плохой. Только достигается он путем потерь, обманутых надежд и т. д. Давайте посмотрим на механику удержания этой траектории. Начнем с экономики. Когда государство берется за модернизацию, оно использует свое конкурентное преимущество. Ведь государство — это организация со сравнительными преимуществами применения насилия. Об этом еще Макс Вебер писал. Это реальное преимущество. Как его можно использовать в экономике? Можно осуществлять модернизацию методами мобилизации, — перебрасывая активы, людей, собственность. Такие методы иногда оказываются результативными.

Этот механизм фактически использует сращивание власти и собственности. На определенных стадиях развития из него можно выжимать положительный результат. Проблема в том, что будет потом. Такое соединение, выраженное в наших институтах крепостничества и самодержавия, позволяло совершить рывок путем перераспределения. Но потом наступает подрыв.

Демобилизация

Тяжело читать, что пишут великие русские историки в главе «После Петра» в издании, посвященном 300-летию дома Романовых. В 1730 году в Петербурге живут бомжи и собаки, флота нет, деревни обезлюдели из-за солдат, которые выжимали налоги. Такой страшный подрыв наблюдается и в позднесталинские времена. И поэтому уже при Сталине начали сокращать аппарат МГБ. Поэтому Берия стал провозвестником демобилизационных реформ.

Говоря экономическим языком, при сверхмягких бюджетных ограничениях, связанных со сращиванием власти и собственности, эффективность в принципе недостижима, а сверхиспользование ресурсов неизбежно. Отсюда в краткосрочной перспективе — рост, а в среднесрочной — падение и потребность в демобилизации. Она может проходить по-разному. Лотман справедливо сказал, что вместе с европейской культурой Россия втянула идею общественного договора. И если освобождают дворянство, как в 1762 году, то надо освободить и крестьянство, хоть и в 1861-м. Демобилизационных шагов в послесталинскую эпоху тоже было несколько. Сначала освобождают не только заключенных в лагерях, но и номенклатуру от репрессивного механизма. А колхозникам паспорта дают уже при Брежневе.

На каждом очередном шаге демобилизации делаются попытки — отчасти успешные — совершить социокультурную модернизацию страны, но почему не получается из демобилизации выйти в другой механизм развития, сменить траекторию, — выйти из колеи? Это самый трагический вопрос. Не уверен, что я знаю на него ответ.

Понятно, что общественное действие в периоды либерализации или демократизации оказывается резко недостаточным. Что накопление социального капитала (т.е. распространение норм взаимного доверия) падает в ходе реформ, что его структура — групповая с замкнутыми кружками. Легче возникают мелкие группы, которые начинают заниматься перераспределением, а не производством общественных благ. Для организации широких групп применяют негативные стимулы — и тогда растут мафия или государство.

Для накопления доверия важны ценности. Но когда идет поиск новых ценностей, очень легко происходит подмена. Новую модель государства возводят на прежний пьедестал — то советскую власть, то демократическую. Не важно, в каком виде государство становится ценностью. Демократия — это тоже не ценность, а инструмент. Только понимая это, можно что-то сделать с развитием демократии. Как и с рынком. Не дай бог возвести рынок в ценность!

Государство, возведенное в ценность, берет на себя формирование модернизационных ценностей — этим объясняется, почему государству удается достичь не только экстенсивных результатов такой модернизации, но и интенсивных. Ведь были же замечательные научно-технические результаты, которых достигли при Сталине. Аксиома всех экономистов в том, что креативный труд не может контролироваться. И страх смерти тут ничего не решает, — решает фактор идеологии. Норт доказал, что идеология является институтом кратко- или среднесрочного использования. Пока работает данный набор ценностей, на этом поле могут нарушаться известные экономические законы, можно плыть против течения. Но как происходит формирование ценностей, если во главе угла стоит ценность державы?

Заимствование ценностей

Откуда держава берет эти ценности? Ведь ценности — это продукт нации как субъекта, как живого организма. А тут нет субъекта нации, есть держава. Где ей брать ценности? Заимствовать. Причем заимствования могут быть разными. Петровская и сталинская модернизации довольно сильно отличаются.

Когда шли обсуждения моей упомянутой спорной гипотезы о компенсационном характере национальных ценностей, мне написал письмо известный психолог Дмитрий Лытов. Он писал, что психологи очень давно искали объяснение, почему какие-то супружеские пары совместимы, а какие-то — нет. По какому закону они совместимы? По закону тождества или дополнения? Обе гипотезы не подтверждаются. И тогда выдвинули третью гипотезу о том, что пары не по своим привычкам комплементарны или тождественны, а по тому, как привычки одного сопоставляются с ценностями другого.

Как поступил Петр I? Когда он увидел Голландию, он понял, как недостает России голландских привычек, заметив комплементарность. И решил задачку древним путем — похищением Европы. Он просто поженил Россию на Европе, пригласив европейцев, сам женившись на Марте Скавронской, названной императрицей Екатериной Первой. Была попытка так ввести модернизационные ценности. Некоторые ценности и были введены — ценности европейской цивилизованности, образования, трудолюбия. Но брак оказался неудачным.

У нас до сих пор сохраняются и эта комплементарность с Европой, и ценностный конфликт. Причем конфликт — это продукт того, что было при Петре. Почему? От этого брака родился ребенок. Это великая русская европейская культура. У нее есть носитель — интеллигенция. Наша культура является и предметом национальной гордости, и предметом признания. Но нельзя сказать, что она является ценностью, которая управляет поведением в России. Культура в себе содержит ценности, причем часть их она транслирует от матери-Европы. И чем люди ближе к культуре, тем в большей мере они являются носителями этих ценностей. А они не очень сочетаются с ценностями массовых групп. Возникает раскол духовного поля. Он фиксировался и Г.П. Федотовым, и А.С. Пушкиным.

А что с советской модернизацией? Здесь был заключен брак с Европой при отсутствии невесты. Взяли европейскую идеологию, альтернативную систему социалистических ценностей (социальной справедливости, всеобщего образования, интернациональной солидарности) — и заключили брак, ужасно жалея об отсутствии европейского пролетариата, с которым и хотелось его заключить. Что же дальше с этими ценностями? Они работали, но доминирующей являлась ценность государства — советской власти. Достижением стали всеобщая грамотность населения и повышение уровня образования, которое дало продукт, названный А.И. Солженицыным «образованщиной».

Проблема, однако, не только в качестве этого продукта. Опять происходит раскол духовного поля. Только теперь уже по-другому. Во-первых, образованное сословие ограниченно в своем поведении, потому что лояльность важнее. Отсюда проблемы эмиграции — внешней и «внутренней». Печальнее другое. Когда приходит очередная демобилизация, выясняется, что это сословие плохо себя чувствует в условиях освобождения.

Есть анекдот начала 80-х гг. Приходит человек устраиваться работать на гобеленовую фабрику имени Клары Цеткин. Его спрашивают: «Что вы умеете?» Он говорит, что все умеет. «Прекрасно. Пишите заявление». Тот отвечает, что не умеет писать. Ему говорят: «Как нехорошо. В стране всеобщая грамотность! Идите, подучитесь, и мы вас возьмем». Три года спустя. В Лозанне приезжает в ювелирный магазин человек с дамой, выбирает ей драгоценности, достает наличные, начинает расплачиваться. Менеджер ему говорит: «Ну что вы! Выпишите чек!» Тот отвечает: «Если бы я умел писать, я бы уже три года работал на гобеленовой фабрике им. Клары Цеткин». Это было предвидение того, что произойдет в 90-е гг. и кто окажется во главе процесса. Один крупный ученый в начале 90-х сказал: такое впечатление, что была дана команда «кругом» и двоечники оказались первыми, а отличники последними…

Я бы сказал, что кризис мобилизационно-модернизационной идеологии заложен в способе ее формирования. По-другому невозможно, когда нет внутреннего субъекта формирования ценностей — общества в форме нации.

Путь будет долгим

Что из всего этого следует? Сработал закон колеи. Означает ли это катастрофу? Нет. Это беда, но не катастрофа. Россия будет жить. Но может повториться еще раз та же траектория прерванной модернизации. Великая держава опять окажется второразрядной страной с трагическим прошлым и великой культурой. Этот путь может быть пройден снова — в ином варианте, но с теми же результатми.

Чтобы избежать кружения в лабиринте, надо прежде всего поставить и решить вопрос десакрализации государства. Выбор ценностей создает предопределенность движения.

Я все время говорю, что я — анархист. Смысл анархизма не в том, что государство должно быть уничтожено, а в том, что оно не является ценностью. Великое государство выражает меру нашей беспомощности и общественной импотенции. Проблема в том, чтобы развить способность самоорганизации.

И последнее. Про мировой кризис. Может быть, август не имеет значения, поскольку был сентябрь? Это надо обсуждать. Тут, конечно, многое зависит от того, будет ли восстанавливаться миропорядок или все будут спасаться поодиночке. Пока более вероятно второе. Замечательный простор для перераспределительной игры! А если крах коснется России, то активизируются надежды на помощь со стороны государства и раздражение на то, что инфекция пришла «оттуда». Но кризис потребует и самоорганизации — для самовыживания.

Когда в машине установлен GPS-навигатор, он сначала предупреждает: 1,5 километра до поворота, 700 метров, 200 метров. А если поворот пропускаешь, он спокойно говорит: «Пересчет маршрута. Через 12 км поворот налево». Весь 2008 год, на мой взгляд, постоянная смена ситуаций заставляет заниматься пересчетом маршрута. Этот образ прокомментировал экономист Сергей Алексашенко: «Образ правильный, но навигатор иногда говорит: «Эта цель из вашей точки недостижима». А историк Владимир Рыжков добавил: «А еще иногда навигатор говорит: точка, в которой вы находитесь, не существует». Я не знаю, что даст мировой кризис, но полагаю, что точка будет существовать, и добраться до цели из нее можно. Но путь будет долгим.