Возьми меня с собой

Сегодня в Санкт-Петербурге прощаются с Зинаидой Максимовной Шарко. О выдающейся актрисе ХХ века — Елена Горфункель.

Зинаида Максимовна Шарко — из последних, товстоноговских, верных и вечных, народных артистов. Она написала в небольшой и литературно чудесной, искренней повести «Мое счастье» о том, в чем именно состояло ее счастье. В том, чтобы тридцать лет и три года работать с Георгием Александровичем Товстоноговым в Большом драматическом театре в Ленинграде. Просто быть рядом, играть главные и неглавные роли, приходить на репетиции, спорить с главрежем, встречаться после летнего отпуска, ездить на гастроли — и везде, всегда ощущать себя участницей необыкновенного театрального дела. Везде и всегда слышать восторженные слова в свой адрес и в адрес своего театра. Зинаида Максимовна обладала своеобразной иронией — с добавками пикантности и кокетства, и эти качества сохранились в повести. Иногда ирония ее направлялась на себя самое, но в любом случае — шутила ли она над собой или над наивностью и «грозным», порой обидным, управлением Товстоногова — в подтексте чувствовалась гордость за выпавшую ей удачу. Как актрисе. В БДТ все актрисы — а там было немало замечательных дарований — так вот, все актрисы были влюблены в Товстоногова. Это была любовь Галатей к своему Пигмалиону. И Зинаида Максимовна — прелестнейшая из Галатей — была влюблена больше всех и не скрывала этого. Состояние любви было ей необходимо для творчества. И роли ее всегда были переполнены любовью — женской, материнской… Любовью к жизни, к яркой, как у бабочки, пестроте впечатлений и красок. В спектакле 2005 года «Квартет» по пьесе Рональда Харвуда, поставленном Николаем Пинигиным специально для ветеранов товстоноговской труппы, Шарко играла бывшую оперную солистку. Оказавшись в доме для престарелых актеров, она сохранила себя, какой была давным-давно: разодетой в какие-то желто-зеленые тряпицы с претензией на стиль, украшенной перышками и бусами, ожерельями и браслетами, вульгарной и шумной и вместе с тем необычайно обаятельной. Секрет этой роли, как и многих других, заключался в атакующем шарме, который актриса не теряла до конца жизни.

Ей хватало подмостков, чтобы выговориться и выплакаться.

Всего же в БДТ Шарко оставалась более пятидесяти лет, и эти полвека делились на неравные части — счастья и воспоминаний о нем. Во второй, от 1989 года, части жизни Зинаида Максимовна как будто поддалась печали, но те, кто видел и знал ее сценическую историю, не могли не почувствовать глубокую и давнишнюю грусть и тогда, когда лицо ее было юно и мило, облик по-молодому женствен, смех звонок, а глаза лучисты. В «Божественной комедии» аж 1962 года Шарко играла Еву и Женщину — вот две ее грани: соблазнительница и страдалица. И как часто эти грани смешивались, и как часто одна из них прикрывала собой другую.

В творчестве актрисы, как водится у каждого мастера сцены, был длинный список сыгранного, в котором выделялись самые главные роли, то есть те, где неоспоримо авторство и открытие. Это Тамара в «Пяти вечерах» Александра Володина, в спектакле Товстоногова (1959), и Евгения Васильевна в «Долгих проводах», фильме Киры Муратовой (1971). Обе эти незабываемые героини Шарко — современные ей женщины. И хотя в ее списке были костюмные и исторические роли, хотя она играла, например, приспешницу гангстеров Докдейзи в «Карьере Артуро Уи» или передовую американскую журналистку Луизу Брайант в «Правду! Ничего, кроме правды!», хотя ей приходилось символизировать Молву в «Короле Генрихе IV» или без единого слова изображать Кормилицу в «Антигоне», близким ей временем была современность. Тамара из «Пяти вечеров», впервые сыгранная Шарко, ленинградка, блокадница, мастер в каком-то цехе, смирившаяся с одиночеством, жертвенная и гордая, я бы сказала, превзошла и автора пьесы, и режиссера-постановщика. Тамара Зинаиды Шарко вместе с ее унылым и рвущим душу городским романсом «Миленький ты мой, возьми меня с собой» навсегда вписана в историю театра. До сих пор актрисы и актеры, берущиеся за «Пять вечеров», обращаются к первоисточнику как к канону: образам, созданным Зинаидой Шарко и Ефимом Копеляном. Анатолий Эфрос впервые не увидел, а услышал этот спектакль в записи по радио и через голоса исполнителей и реакцию зала проникся большой правдой этой простой истории о любви, разлуке, страданиях и надеждах маленьких, по меркам эпохи социализма, людей.

Что же до Евгении Васильевны в «Долгих проводах», то в этой героине, женщине с неустроенной личной жизнью, строптивой, капризной, даже неуравновешенной, но душевно щедрой и — снова — обаятельной, Шарко, как кажется, дошла до подлинных откровений и необычайной психологической свободы. Эта роль — шедевр не только самой актрисы, но и нашего кинематографа вообще. В отношениях еще молодой матери и сына-подростка режиссер фильма и актриса показали человеческую комедию. Евгения Васильевна была властной и беспомощной, плакала и смеялась, находила и теряла, кокетничала и замыкалась в своих горестях. Шарко играла непринужденно и глубоко, как будто речь шла о ней самой. В жизни же Шарко держалась независимо и никому не позволяла касаться ее собственных переживаний. А их выпало немало. Однажды я спросила, нельзя ли в комментариях к тексту повести «Мое счастье» написать, что она была женой того-то и того-то. «Милая, — ответила Зинаида Максимовна, — это та и та были женами, а я — так…» В этой с грустной насмешливостью сказанной фразе заключались и короткие встречи, и долгие проводы. Ей хватало подмостков, чтобы выговориться и выплакаться. Недаром с эпизодической ролью в «Трех мешках сорной пшеницы», спектакле по прозе Владимира Тендрякова о послевоенной деревне, у Шарко случилась типичная для нее история творческого упрямства. Роли Маньки не было ни у Тендрякова, ни у Товстоногова с Диной Шварц, которые писали инсценировку. Шарко добилась, чтобы ее деревенская баба стояла у гроба председателя колхоза, которого в могилу свели голод колхозников и тупая, бесчеловечная бюрократия центра, и по-настоящему выла (на музыкальные причитания Валерия Гаврилина). И таким народным страданием была полна ее бессловесная роль, что Маньку цензура из спектакля «вычеркнула». Но в истории театра она останется.

У Зинаиды Максимовны не было недостатка в званиях (хотя народной в масштабах СССР она так и не стала), наградах, премиях. На одном из фестивалей в честь Александра Володина («Пять вечеров») ее чествовали как легендарную, первую и лучшую володинскую актрису. Признание, знаки почета, слава для нее стоили гораздо меньше призвания, которому она отдала все годы и дни своей жизни.