Разрешите обратиться

В самом начале 90-х годов, годов великого перелома во всех сферах общественной и культурной жизни, я наблюдал такую сцену. На троллейбусной остановке стоял пьяноватый мужичок и орал на всю улицу, обращаясь неизвестно к кому. "Господа-а! - с неизъяснимым сарказмом в голосе блажил он. - Тоже мне господа объявились! Ха! Господа! Какие вы на хуй господа! Я таких господ на хую вертел!" Что и кого конкретно он имел в виду, было не вполне понятно, хотя основной пафос его короткой, но яркой речи был в общих чертах понятен и более или менее оправдан.

Существенно новые времена требовали не только новой этики, но и нового этикета. Этикет никак не складывался. Не сложился он, прямо скажем, и по сю пору.

Октябрьская революция, уничтожившая сословия, заодно истребила и сословную речевую этикетность. "Судари" и "барышни" исчезли как классово враждебные. А наряду с республиканско-революционными "гражданами" и "гражданочками" в городах вместе с наплывом крестьянского элемента обрели хождение патриархально-общинные "мамаши", "бабули", и "сынки".

Особняком стояло обращение "товарищ". "Это слово гордое "товарищ" нам дороже всех красивых слов", - пелось в песне Дунаевского на слова Лебедева-Кумача. "Тамбовский волк тебе товарищ", - кричал, размахивая наганом, румяный следователь разоблаченному врагу народа, вчерашнему товарищу. Особенно ужасно звучало это обращение применительно к лицу женского пола. В революционную пору с ее манифестацией всяческой романтической мужественности "товарищ Ольга" звучало даже как-то свежо. Но постепенно коротко стриженый женский "товарищ" в потертой кожанке смутировал до "товарища Парамоновой" в строгом райкомовском костюме и с высокой прической. Суровый и аскетический советский "товарищ", сохранившись лишь в армии и в милиции, из нынешнего обихода все же исчез. И, надо сказать, вовремя. Иначе нынешние феминистки показали бы нам всем такую "товарищь", что мало бы никому не показалось.

Впрочем, уже и в позднесоветские годы "товарищ" как-то скукожился до того состояния, что едва успевал обслуживать лишь достойнейших представителей страны - партийно-хозяйственный актив. А в повседневном обиходе все в большую силу стали входить обращения по половому признаку. Эти "женщины" и "мужчины" оскорбляли нежный слух интеллигентных горожан уже и тогда. Но взамен никто ничего предложить не мог.

Явочным порядком кто-то как-то все же пытался. Вот помню давний эпизод. Мы с моим приятелем заходим в гастроном купить бутылку вина. Время - без десяти семь. В семь, если кто не знает, заканчивалась в те легендарные времена торговля алкоголем. Тетка за прилавком нам говорит: "Все, закрыт отдел". "Но ведь еще десять минут", - говорю я довольно нервно, что и объяснимо в данной ситуации. "Не знаю ничего, - не менее нервно реагирует продавщица, - мне еще деньги сдавать. Давайте, давайте! Не стойте тут". Мой товарищ говорит: "Подожди. Я сейчас с ней нежно поговорю". "Видите ли, сударыня", - вкрадчиво начинает мой друг, но продолжить не успевает. "Чего-о? - взвивается тетка. - Сударыня? Милицию, что ли, вызвать? Сударыня! Я тебе щас такую сударыню покажу!" Вина мы не купили.

Или другая история, тоже довольно давняя, рассказанная мне моей хорошей знакомой. В то время, к которому относится рассказ, эта знакомая была привлекательной молодой особой лет тридцати пяти. А выглядела она еще моложе. Так вот, идет она, эта дама, по улице со своим псом, а навстречу ей идет молодой симпатичный африканец. Подойдя к ней, африканец вежливо раскланивается и обращается к ней по-русски, хотя и с сильным акцентом: "Скажи-ка мне, старушка, - говорит он на манер персонажа русской народной сказки, - где здесь метро?" Как же она обиделась! "Какая я тебе старушка!" - стала кричать она на бедного иноземца, виновного лишь в том, что ему как-то никто не объяснил, что старушками не следует называть никого, включая и самих старушек.

Нет, действительно - совсем непонятно, как именно надо обратиться к незнакомому человеку, чтобы он на тебя не обиделся. Всяческие "судари" и "господа", как мы видим, прививаются худо - связь времен порвана и, кажется, безнадежно. Так вот и мямлим: "Э-э-э... простите... э-э-э... не скажете ли..."

А решил я обо всем этом написать по той лишь причине, что буквально на днях в течение одного дня ко мне трижды обратились тремя различными способами.

Утром около моего подъезда ко мне подвалил один из тех страждущих, что постоянно ошиваются в нашем дворе, и сказал: "Отец, выручи десяткой, щас умру". Выглядел он, мягко говоря, ну никак не моложе меня. Я выручил.

Днем я шел по Цветному бульвару, а шедший навстречу человек средних лет, которого, судя по всему, чья-то щедрая душа уже успела как следует выручить, обратился ко мне с неподдельным сочувствием: "Сынок! Милый! Как же ты поседел!" И пошел себе дальше. Пошел дальше и я.

А вечером того же дня кассирша в нашем супермаркете и вовсе огорошила меня вопросом, однозначного ответа на который у меня не нашлось, что и понятно. Она спросила: "Молодой человек! А пенсионное удостоверение у вас при себе?"