ПОДЦЕНЗУРНЫЕ ВЫРАЖЕНИЯ

ОТДЕЛЕНИЕ СВЯЗИ

Мысль написать письмо Ходорковскому пришла, когда опальный олигарх решил открыть школу в колонии. Вспомнив свой опыт учительства в лагере строгого режима, я решила подключиться: буду преподавать психологию, русский язык, литературу. Пусть...

Мысль написать письмо Ходорковскому пришла, когда опальный олигарх решил открыть школу в колонии. Вспомнив свой опыт учительства в лагере строгого режима, я решила подключиться: буду преподавать психологию, русский язык, литературу. Пусть — заочно.

— Вашего города нет, — сказала мне работница связи.

— Как это нет? Его теперь многие знают… — это я.

— Может, он и есть, но завис… О! Появился. А теперь индекса нет.

— Индекс есть на моем конверте…

— Да не нужен мне ваш индекс. Он должен объявиться на мониторе… Как вы получите квитанцию? Женщина, приходите в другой раз.

Потом она читает конверт. Обнаруживает адресата.

— Это что? Прямо ему?

— Да, Ходорковскому.

— Прямо туда, что ли?

— Да, туда…

— Ну подождите, я схожу к оператору…

Возвращается.

— Можете подождать минут пятнадцать?

— Могу...

— Ждите… Мы счас все выведем — и индекс, и город! Мы им счас покажем!

Письмо в Краснокаменск ушло. Мы им показали, хотя не факт, что письмо дойдет до адресата.

«Уважаемый Михаил Борисович!

Пишу Вам как частное лицо. Как учитель. Вы точно угадали, что надо делать на зоне, — учить заключенных. У меня есть опыт работы директором школы, завучем. Место школы на зоне знаю по собственному опыту работы. В лагере строгого режима я читала лекции по психологии по просьбе администрации.

И вот однажды заболела учительница литературы. Меня попросили провести урок. Биографии сидельцев мне были известны. Я еще не знала, что урок надо вести при абсолютном незнании их прошлой жизни. Жизнь должна начинаться заново сейчас, на этом уроке, в эту минуту. Ну и чем я их могу удивить? И тогда я решила прикрыть себя «чистым» искусством. Предложила им вспомнить «Евгения Онегина» и перечитать роман заново. Только что вышла книга Л. Выготского «Психология искусства», в которой через раскрытие законов формы доказывалось, что роман написан о том, что «счастье было так возможно, так близко».

Повернулась к доске и начала чертить композиции образов Евгения и Татьяны. «Господи! — думала я про себя. — Зачем им это все?»

Но — будь что будет!

Каково же было мое удивление, когда один сиделец сказал мне после урока: «Если бы я это знал раньше, может быть, не сидел здесь». Но в том-то и дело, что на свободе он бы меня и не услышал.

На следующий урок в субботу пришли те, кто в школу не ходил. А один мужик с двухклассным образованием заявился в класс с шайкой. Я не успела испугаться.

— У нас сегодня банный день. Я торопился. Мужики сказали, что вы тут про Татьяну говорите.

…Дайте мне знать, как у вас продвигаются дела со школой.

Что же мне пожелать Вам, Михаил Борисович. Прежде всего быть живым. Выжить. Виктор Франкл, великий австрийский ученый, написал книгу «Сказать жизни «да». Она написана о концлагере, но выводы оказались универсальными.

Он предупреждал, что есть синдром «болезни за проволокой». Есть ряд опасностей, которые подстерегают человека, и главная из них — возможность душевной деформации. Это случается по ряду причин. И одна из них — необходимость все силы концентрировать на выживании. Как только человек подчиняет этому все свое существование, сужается душевная жизнь. Как говорит Франкл, она переходит на примитивную ступень. Много раз я наблюдала то, что ученый называет бесчувствием. Оно в условиях лишения свободы становится защитной реакцией.

И вот эта реакция исчезала сама собой на уроке. Пусть на 45 минут, пусть на полчаса. Бескорыстие искусства — вот что пробивало душевную броню. Простодушие фразы «Я вам пишу, чего же боле?» можно ощутить только там, на зоне, когда другой открывается тебе с той силой искренности, когда защиты нет в помине.

Создать бы книгу великих текстов и сопроводить их познавательными задачами, в которых проблемы зла, добра, наказания, совести решались бы самими читателями.

Странно, что до сих пор не появилось такой книги. «Чтением книги жизнь не исправишь», — сказал ученик элитной школы. Ложный посыл. Книга обращена к человеку, и меняться или не меняться человеку — это принадлежит сфере внутреннего, тайного выбора. Он есть результат напряженных поисков смысла бытия. А на зоне — это еще и поиски способов существования в заданных условиях. От результатов может зависеть слишком многое в дальнейшей судьбе заключенного.

В реальной жизни человек посмеется над воспарениями духа, но на зоне все эти «дурацкие» вопросы оказываются территорией свободы, над которой никто не властен.

И все-таки, Михаил Борисович, выжить надо. Однажды наткнулась у Карла Юнга на мысль, что бессознательные процессы не только живут самостоятельной жизнью, но и могут уничтожить наши сознательные замыслы. Сама атмосфера зоны оказывает влияние, скрытое от нашего сознания. Вот в чем драма длительного пребывания за решеткой.

Хитрость (или мудрость) состоит в том, как, приняв правила в заданных условиях, остаться самим собой. К сожалению, мне была видна только та часть жизни, которую я наблюдала на уроке через Достоевского и Пушкина, через беседы, стихи, рассказы. Одно бесспорно — надо найти свой способ существования.

Я желаю Вам упрямства Духа. Это понятие тоже из книги Франкла. Знаете, что меня озадачило в ней и чего я не понимаю? Что это такое: «Дух упрям вопреки разладу, который может испытывать душа». Мне всегда казалось, что душа и дух очень близкие сущности. Но выходит, что дух живет сам по себе. Независимо от наших страданий. Где его источник? Где сфера его обитания? И, наконец, когда он объявляется?

Если Франкл прав (а он не может быть неправым), значит, возможности спасения неисчислимы. Если дух царит там, где хочет, значит, есть надежда.

С уважением

Эльвира Горюхина

20 ноября 2005 года».

P.S. Может ли быть для Вас, Михаил Борисович, хоть каким-то утешением вот такой факт. Кыштовский район — северная точка Новосибирской области. Земля непроходимых лесов и болот. В деревне Колбаса в маленькой деревянной школе директорствует молодой человек Игорь Леоненко. Он прошел, как и многие сельские учителя, компьютерные курсы, организованные «ЮКОСом». Начальник управления образованием Александр Липатов сказал: «Хорошее время было. Я только командировочные удостоверения выписывал. Ходорковский все брал на себя: проживание, питание, обучение, транспортные расходы». Статья про Колбасу вышла в «Новой газете» 16 октября 2003 года. За 9 дней до Вашего ареста в моем городе Новосибирске. Многие сельские учителя тогда вздрогнули.

И все-таки будьте живы и упрямы духом.

Опыт первого письма возымел надо мной действие. Я решила писать дальше. О чем? О разном. Главное — о психологии заключенного. Возможно, это понадобится не столько Ходорковскому, сколько его соседям по отряду. Так думала я. Отсутствие ответа меня ничуть не смущало. Смущало, что не возвращаются почтовые открытки об уведомлении.

Тут до меня дошло: а что, если все мои экзерсисы по психологии с упоминанием имен, понятий воспринимаются цензорами как шифр. Я стала вкладывать в конверт обращение к господину цензору. Жанр в литературе известный: пишешь текст и сам же комментируешь его. Причем комментарии существуют как отдельный текст. Ну, например.

«Уважаемый господин цензор!

Михаилу Борисовичу Ходорковскому идут письма. Понимая ваш служебный долг, спешу сообщить, что письма мои содержат имена Карла Густава Юнга и Виктора Франкла. Это не шифр, не код, не клички. Это имена выдающихся австрийских ученых, которые писали о человеке, его душе и деформациях психики.

Пусть вас не смущает мое пожелание упрямства духа. Это не имеет никакого отношения ни к политике, ни к нашему президенту тем более. Пока писала письмо Ходорковскому, натолкнулась на одно любопытное суждение Ежи Гротовского о душе и духе. Гротовский — выдающийся исследователь театра. Поскольку мир в известной степени театр, многие изыскания режиссера относятся непосредственно к жизни.

Обратите внимание, господин цензор: «Мне не дано узнать вашу душу, что же касается духа, то лишь в некоторых случаях я могу предположить, что он существует». Как вы думаете, какие это случаи, когда мы с очевидностью понимаем, что дух существует? Когда в следующих письмах встретите имя Гротовского, знайте, что речь пойдет о попытках определить эти случаи.

В одном из писем вы увидите перечеркнутыми несколько абзацев. Не трудитесь их восстановить. Я начала рассказывать Михаилу Борисовичу о суде в Красногорском районе Подмосковья. У людей, проработавших всю жизнь в колхозе, бандиты незаконно отобрали паи. Люди подали в суд. Я была на нескольких заседаниях. Процесс велся так, что отказ крестьянам в иске был очевидным. Судья приняла сторону бандитов. Люди лишились последнего средства существования.

Подумав, что эта информация излишня для заключенного Ходорковского, я зачеркнула эпизод с судом.

Есть одно обстоятельство, о котором я хотела бы с вами побеседовать. О рукавицах, которые шьет Ходорковский. В пьесе Франкла один из персонажей говорит: «Все имеет значение. Значение это больше, чем то, к чему оно относится». Понимают ли те, кто назначил это занятие, что оно может иметь большее значение, чем они полагают? Кто может предположить, какие смыслы возникают даже при таком зряшном занятии?

Хотела бы заметить, что административный раж на зоне, как правило, имеет для заключенного отдаленные последствия, которые трудно предсказать. Вам ли, господин цензор, не знать, что порог чувствительности к справедливости на зоне иной, чем на воле.

Прошу простить меня за то, что некоторые суждения высказаны не по адресу, но все-таки вы тоже в какой-то степени представляете администрацию.

Обещаю, что следующие обращения будут лаконичнее. Я придумаю нечто вроде инвентаризации: фамилия, идеи, вопросы, которые возникают.

Это вам облегчит работу.

С уважением

Эльвира Горюхина,

27 января 2006 года».