Сила судьбы

Фильм Кирилла Серебренникова «Юрьев день», снятый по сценарию Юрия Арабова и уже вызвавший шквал разнополярных мнений - на экранах России

Всё чаще и довольно странно складывается так называемое общественное мнение о каком-либо фильме, когда критики и киножурналисты почти единодушно восторгаются тем, что вообще находится за гранью добра и зла, но практически столь же рьяно...

Всё чаще и довольно странно складывается так называемое общественное мнение о каком-либо фильме, когда критики и киножурналисты почти единодушно восторгаются тем, что вообще находится за гранью добра и зла, но практически столь же рьяно обрушиваются на явно неглупые, более того - весьма неожиданные по мысли произведения, которые почему-то мало кто из профессионалов пытается понять. Гораздо проще - выудить из картины некую превратно истолкованную идею и с ходу её отмести, как несоответствующую ожиданиям, не укладывающуюся в привычные клише и даже доставляющую беспокойство своей невписываемостью в заранее сформулированный дискурс, говоря модным языком.

Пожалуй, «Юрьев день» Кирилла Серебренникова по сценарию Юрия Арабова, вызвавший неоднозначные и порой полярные оценки, в чём-то подобен фильму «Хрусталёв, машину» Алексея Германа, отношение к которому у ряда недовольных кинематографистов всё же было смикшировано, поскольку затруднительно подвергать лихому разносу чуть ли не классика, снимавшего почти десяток лет свою ленту о сталинской эпохе. А сходство между этими картинами заключается в том, что во время просмотра как-то всё действительно непривычно, неловко и неудобно, что-то вообще смущает и раздражает. Но вот только выйдешь из зала - и сразу же начинаешь думать об увиденном, причём фильм становится от этого лучше, нежели казалось, на киносеансе.

И прежде всего - он задевает за живое, вроде бы никого не оставляя равнодушным. После всевозможной «экранной мертвечины» это кино представляется дышащим и даже переполненным энергетикой бытия, пусть и не обходится без досадных перехлёстов и чрезмерных режиссёрских «штучек», которые должны, с другой стороны, вывести потенциального зрителя из состояния душевного равновесия. Но поразительно, что Кирилл Серебренников, у которого якобы слава мастера весьма вольного обращения с текстами классиков литературы и драматургии, практически слово в слово воспроизвёл сценарий Арабова. Хотя в трактовке ряда сцен всё-таки переусердствовал. Или же зримым образам на экране просто свойственно быть грубее и жёстче, чем словам на бумаге?!

Однако несколько уточняющих подсказок в готовой картине позволяет тем, кто на самом деле этого хочет, сильнее почувствовать амбивалентную структуру всего повествования и уразуметь мотив раздвоения и ещё более множащихся отражений, что внятно было прописано также и в сценарии. Вместо фрагмента из «Всенощного бдения» Сергея Рахманинова в первых же кадрах звучит ария Леоноры из оперы «Сила судьбы» Джузеппе Верди, где по сюжету много чего есть: и переодевание, и сельский монастырь, и принятие одного человека за другого, и финальное отпущение грехов. А в одном из первоначальных разговоров в машине между матерью, оперной певицей, и её двадцатилетним сыном совершенно не случайно мелькает фраза: «Да меня как будто нет у тебя!».

И дальнейшее исчезновение Андрея Дмитриевича Васильева (как и появление его своеобразных двойников - будущего монаха Андрея Дмитриевича Васильчикова и молодого рецидивиста Андрея Дмитриевича Василькова), помимо обыгрывания «классического русского вопроса» про то, а был ли мальчик, работает вовсе не на идею растворения человека на бескрайних просторах родины. Скорее, в упоминании «солженицынского ватника» (ведь первое, что делает юноша по прибытии в Юрьев, родной город своей матери, он переодевается в ватник и переобувается в резиновые сапоги), а ещё в косвенной ассоциации происходящего со словами «затесаться и затеряться в самой нутряной России» из рассказа «Матрёнин двор» содержится постмодернистская ирония.

Немало рецензентов как раз покупаются на подобную приманку, разбросанную режиссёром по экрану порой с излишней щедростью (тут и издёвка над манерой людей искусства впадать в патриотический и православный раж, и хлёсткое высмеивание неуёмной страсти отечественных кинематографистов к «чернухе», и намеренное подражание в отдельных кусках фильма то Алексею Герману-старшему, то Ларсу фон Триеру, то Александру Сокурову). Однако они не замечают скрытого пласта поведанной истории, в которой Кирилл Серебренников словно учёл опыт недополучившейся экранизации «Палаты №6» в картине под названием «Рагин» и откровенной игры на стыке реального и виртуального в довольно искусственной по исполнению своей предшествующей работе «Изображая жертву», где подлинно живым и натуральным выглядел только капитан милиции, когда произносил знаменитый матерный монолог.

Интересно, что и в «Юрьевом дне» местный следователь Сергеев/Серый, бывший зэк, потрясающе сыгранный Сергеем Сосновским, гораздо интереснее как персонаж, чем оперная певица Любовь Васильева, которая приехала в Юрьев с «ностальгическими целями», а превратилась там в итоге в Люсю по прозвищу «Не боюся». Может, она вообще никуда не уезжала из родного города, была буфетчицей, которая временами пела в церковном хоре, а потом проворовалась, сидела в тюрьме, теперь вернулась, но будто бы потеряла память, как в заурядной «мыльной опере», забыла и название реки (кстати, знаменательно, что жители шарахаются в морозном тумане от двух приезжих из Москвы, словно они - призраки), и свою прежнюю судьбу.

Да практически все в этой местности не равны самим себе, точнее - стали не теми, кем раньше являлись. И можно сказать, что окружающая реальность предзимья 2007 года провалилась на двадцать лет назад, и не только главная героиня потеряла сына и собственную идентичность, но и здешний мир застыл в неизменном прошлом - где-то периода начала перестройки. Поскольку никакой перестройки вообще не случилось, и чуда тоже не произошло, зато большая страна успела распасться, причём подписание «беловежского соглашения» пришлось на канун Юрьева дня по новому стилю.

Поэтому странно, что мало кто из писавших о «Юрьевом дне» не попытался объяснить это название отнюдь не в ироническом плане (как «российский День сурка»), а в социально-политическом. В прежние века Юрьев день был в России единственным моментом, когда крепостные всё-таки могли перейти от одного барина к другому, таким образом поменяв себе хозяина, но так и не приобретя свободу. То есть Юрьев день - это лишь иллюзия краткого освобождения, наивная надежда на изменение собственной судьбы, хотя и без возможности избежать своего предназначения. Как говорится, человек предполагает, а Бог располагает.

Любопытно и то, что при обдумывании истинной сути авторского послания в «Юрьевом дне» вспомнились строки Бориса Пастернака, которые следовало бы счесть лучшим и афористически выраженным откликом о данной ленте: «Когда строку диктует чувство, / Оно на сцену шлёт раба, / И тут кончается искусство, / И дышат почва и судьба». Россия - тот самый раб, вечный крепостной, который привязан всеми узами и узлами к этой почве и судьбе, чью мощную внутреннюю силу практически невозможно преодолеть. И остаётся лишь принять её с миром и покорностью, влившись со своим неузнанным голосом в общий хор и стремясь подстроиться уже под него, обрести новую идентичность в единении не столько с Богом (пусть и звучит на сей раз фрагмент из рахманиновского «Всенощного бдения»), сколько с разлитой в воздухе стихийной витальностью. Эта земля никуда не исчезнет!