Жорес АЛФЕРОВ — о «российской Нобелевке» и возможности приватизировать Солнце За 101 год существования Нобелевских премий их были удостоены 19 россиян и 270 американцев. Кое-кто из этого факта делает арифметические выкладки о соотношении...

Жорес АЛФЕРОВ — о «российской Нобелевке» и возможности приватизировать Солнце

З

а 101 год существования Нобелевских премий их были удостоены 19 россиян и 270 американцев. Кое-кто из этого факта делает арифметические выкладки о соотношении научных потенциалов США и нашей страны. Но, кроме арифметики, в мире есть еще и высшая математика, и политика. Советское руководство в свое время заблокировало выдвижение на премию опальных, репрессированных Чижевского и Тимофеева-Ресовского. Не стали лауреатами создатели первого в мире искусственного спутника Земли. Тут, возможно, сработало нежелание раскрывать тогдашние космические секреты. Нет в нобелевских списках еще одного нашего номинанта — Паустовского. Нет Георгия Гребенщикова, великого русского писателя, и по сей день не прочитанного Россией, — он сам пресек свое выдвижение в пользу Бунина.

А скольких еще имен нет в этих списках по дурости и нерасторопности нашего и дореволюционного, и послереволюционного, и постсоветского чиновничества! Не стали нобелевскими лауреатами Д. Менделеев, К. Циолковский, В. Вернадский, А. Иоффе, Н. Кольцов, Н. Вавилов, А. Ухтомский, С. Юдин, В. Демихов, Е. Завойский, Р. Хохлов, Н. Моисеев, Б. Раушенбах, И. Рапопорт, Л. Толстой, А. Чехов, М. Горький, А. Блок, А. Ахматова, М. Цветаева, А. Твардовский, М. Булгаков, А. Платонов, Л. Леонов…

Ну ладно, это все дела давно и недавно минувших дней. А есть ли у нас живущие ныне кандидаты на сию высочайшую награду за научное и литературное творчество? Об этом в канун новогодних праздников я беседовал с последним из наших соотечественников, удостоенных Нобелевской премии, академиком Российской академии наук, вице-президентом РАН, руководителем ее научного центра в городе на Неве, директором легендарного петербургского Физтеха. В Новом году в Петербурге, в дни празднования 300-летия города, президент России впервые вручит предложенную этим ученым международную премию «Глобальная энергия». Журналисты уже окрестили ее «российской Нобелевкой».

Мой собеседник – Жорес АЛФЕРОВ

— Жорес Иванович! Так остались ли в России еще не названные, потенциальные нобелевские лауреаты? Или все уже уехали за границу?

— Нобелевского класса работы у нас, безусловно, по-прежнему есть. Но это, как правило, наследие старого времени.

— Кто, если не секрет?

— Не секрет — этическое вето. Я не имею морального права на такие прогнозы.

— Как нобелевский лауреат, имеющий право выдвигать новых номинантов?

— Думаю, то же вам скажет любой ученый.

— Если не по именам, то хотя бы по проблематике…

— Назову проблематику — и имя тут же будет вычислено. Нет уж! Давайте лучше не вычислять, не гадать на кофейной гуще, а изменять отношение к науке в своей стране и тем самым создавать питательную среду для появления новых имен и новых работ, достойных нобелевской медали.

Положение у нас сегодня тяжелое. Беда не только в отсутствии денег, хотя мы по-прежнему финансируем науку на порядок меньше, чем в советские времена. Беда — в невостребованности науки.

— Один высокопоставленный чиновник Министерства промышленности, науки и технологий РФ во всеуслышание заявил недавно с телеэкрана, что в Советском Союзе интерес к науке был ненормально большим и что наша культура не меньше, чем наша наука. Неслучайно, мол, есть такая фраза: Пушкин — наше все. Пушкин действительно «наше все», в том числе и в области науки (к сведению этого чиновника: она издревле числится по «департаменту» культуры, являясь важнейшей ее частью). В 1833 году Александр Сергеевич был избран академиком Российской академии. И, помимо известных изысканий по истории Петра Великого и пугачевского бунта, среди его рукописей хранится, например, план статьи о судьбах цивилизации. Прелюбопытнейший документ! Так что навряд ли Пушкин солидаризировался бы с мнением насчет ненормально большого интереса к науке. А как вы?

— А я бы обратил внимание на ненормальное, даже катастрофическое для страны отсутствие этого интереса у высшего чиновничества в последние 10 лет. Даже если удастся сейчас изменить политику в этом отношении, то, что мы за 10 лет потеряли, — кошмар. Выкарабкиваться нам придется из очень глубокой ямы.

Повторяю, наши результаты не востребованы дома — вот в чем главная беда. Будет востребована наука — найдутся и деньги. Я все время дую в одну дуду: наша экономика должна расти на основе наукоемких технологий, а не на основе распродажи сырьевых ресурсов. Ведь по-настоящему и для сырьевых отраслей нужны современные технологии.

Вот мы сейчас превратили в фетиш рыночные отношения. Но — я, может быть, скажу сейчас парадоксальную вещь – советская экономика была куда более рыночная, чем нынешняя. Потому что ученые получали прямые заказы от промышленности, которая интересовалась перспективными исследованиями. В бюджете академического ленинградского Физтеха 20 процентов составляли прямые договора с предприятиями. И срабатывали мы для них не мелкие поделки, а создавали задел для будущего их развития, для их конкурентоспособности на мировом рынке.

И образование тоже было куда более рыночным. В том смысле, что было востребовано на мировом рынке мозгов, современных знаний. И еще в том, что, будучи бесплатным, обеспечивающим массовую подпитку способными, талантливыми молодыми людьми, оно по-рыночному заставляло выпускников вузов и училищ «расплачиваться» в течение нескольких лет, работая там, где нужно, не на частного хозяина, а на государство, общество. Это более дальновидный подход, чем нынешний, когда мы из бюджета платим за образование молодого человека, а «отрабатывает» он потраченные на него средства за рубежом.

— Как я понимаю, учрежденная по вашей инициативе «Глобальная энергия» должна работать на востребованность науки в нашей стране?

— Конечно.

— Но почему премия по энергетике? Случись она в 20-е годы XX века, я бы дал ее за научную разработку ГОЭЛРО. Но — и век иной, и страна другая, и мир без ума от интернета и клонированной овечки Долли. Не потому ли, что деньги дали топливно-энергетические олигархи?

— Нет, не потому. Премия у нас не политическая, а чисто научная. Если мы свернем в политику, то можем очень далеко уйти в сторону. Хотя я своих взглядов не скрываю, и мне уже довелось, отвечая на подобный вопрос, говорить: первоисточник энергетики на Земле — Солнце. А его-то приватизировать не удастся никому и никогда. Как раз солнечная энергетика открывает перспективу своих локальных микроэлектростанций у отдельных потребителей, независимых ни от каких веерных отключений. Что касается энергокомпаний, финансово спонсирующих премию, они ведь на самом деле заинтересованы в передовых разработках в своих областях. За просто так, «за красивые глаза» они бы денег никогда не дали.

Кстати, я сам к ним по этому поводу не обращался. Поделился идеей с президентом России. Он одобрил. И дальше очень много для ее осуществления сделал Ястржембский. Нашел компании, которые субсидировали премию. У них — свои интересы, у меня — свои. И речь всего лишь о совпадении интересов на данном этапе. Так что вначале была идея премии по энергетике, а участие энергокомпаний — уже потом.

— Почему все-таки «Глобальная энергия»?

— Потому что при впечатляющих информационных, генетических и прочих революциях конца XX — начала XXI веков (я и сам люблю подчеркивать, что электроника есть движущая сила во всех областях техники и технологии) энергетика — это локомотив, без которого поезд прогресса просто не пойдет, человеческая цивилизация обесточится. Так было во времена ГОЭЛРО. Но так — и сейчас. И в обозримом будущем. Да, наверное, и в необозримом тоже.

Сегодня огромное значение приобретают поиски экологически чистых, возобновляемых, локальных источников энергии, новых способов ее передачи. Решат проблему управляемого термояда – чем же не премия? Безопасные атомные реакторы – чем не премия? Силовая полупроводниковая электроника — это ведь тоже энергетика…

Достойных работ немало. К сожалению, могу назвать лишь те из них, авторов которых уже нет среди нас и премий они никогда не получат. Я бы, наверное, был большим адвокатом кандидатуры академика Игоря Сергеевича Грамберга, первооткрывателя газа в шельфе полярных областей. Ибо поиск экологически чистых газовых месторождений входит в сферу новейших исследований по энергетике. Претендовать на премию могли бы академики Игорь Евгеньевич Тамм и Андрей Дмитриевич Сахаров. Хотя к управляемому термояду дорога оказалась такой долгой, но их идея магнитного термоядерного реактора превосходна. К сожалению, авторов и этой идеи уже нет в живых.

В нашей стране очень хорошие традиции энергетических исследований. Не будем забывать, что в атомной и термоядерной энергетике мы даже в нынешние, очень тяжелые для науки времена сохраняем неплохие позиции. Не будем забывать и то, что в области гидроэлектрических станций – а это возобновляемые энергоисточники – мы тоже были пионерами. И такая станция, как, например, Нурекская, — жемчужина мировой техники. Кроме всего прочего, она не затопила никаких больших территорий.

— В российских СМИ новую премию сразу же окрестили «нашей Нобелевкой». Любят у нас с теплотой душевной, этак от всего сердца: Ленинка, Публичка, Историчка (это библиотеки), Девичка (Девичье Поле). И вот теперь почему-то Нобелевка. Почему? Что, суммы похожие? Или это – наш ответ Нобелю (как когда-то – «наш ответ Керзону»)?

— Когда премию презентовали в Лондоне и на презентации собрались ученые, редакторы научных изданий и другая серьезная публика, один из членов Международного комитета «Глобальной энергии» профессор Дадли Брайен Сполдинг из Великобритании начал свой спич по-английски: как это прекрасно, что премию будут вручать в городе Петра, где родилась великая наука России. А закончил по-русски: «Отсель грозить мы будем шведу». Вот вам и ответ Нобелю!

Но если серьезно, к Нобелю наша премия имеет разве только то отношение, что ее предложил нобелевский лауреат. Дело, конечно, не в деньгах. Да, «Глобальная энергия» (900 тысяч долларов) сопоставима с нобелевской наградой. Однако, если даже поднять сумму хоть до пяти миллионов, все равно Нобелевская премия останется самой престижной в научном мире да и вообще в мире. Так что любые «ответы Нобелю» — занятие бесперспективное. И если такие попытки все же возникают, то лишь потому, что в номинациях этой авторитетной награды есть немало белых пятен. Нет там математики, археологии, философии, живописи, театра, кино.

— И, значит, нет Винера, Колмогорова, Хайдеггера, Лосева, Пикассо, Станиславского, Товстоногова, Феллини, Тарковского?

— Конечно. Нет по определению. Но любая новая международная премия, чтобы стать престижной по-настоящему, должна закрывать эти белые пятна. Что и делает, например, японская премия Киото. У нее всего три номинации: передовые технологии, базовые науки, философия и искусство. Передовые технологии – это чаще всего электроника, информатика, но не только они. Базовые науки – математика, генетика, экология. Но опять же не только они. Философия и искусство – это и музыка, и кино. Однако литературы нет. Организаторы прекрасно понимают: включи они любую нобелевскую номинацию в свой ряд, их премия автоматом окажется второразрядной. Это еще один из мотивов, по которым мы выбирали свою «незанятую нишу».

— Не несет ли в себе само учреждение «Глобальной энергии» в сегодняшней России, скатывающейся с передовых позиций на задворки слаборазвитых стран, некий вызов? Может, лучше эти деньги отдать непосредственно бедствующим ученым?

— Вызов, конечно, есть. Вызов непониманию сегодняшней правящей элитой простой истины, что только в фундаментальной науке и в опоре на высокие технологии спасение России от того «скатывания», о котором вы говорите. 900 тысяч долларов – это очень большая научная премия, по размерам действительно сопоставимая с Нобелевской. И в повороте общественного мнения к науке, в просветлении государственных мозгов она может сыграть важную роль. Вот, к примеру, моя Нобелевская премия – за работы 60—70-х годов прошлого века. Но и в нынешнее трудное время она простимулировала оживление в нашей электронике. Однако для практической поддержки российских ученых, для выхода их из финансовых тупиков это жалкая, ничтожная сумма. Один хороший прибор стоит миллион долларов. И вы при этом поможете всего одной небольшой лаборатории. Науку в России нужно инвестировать не миллионами, а миллиардами. И многими.

Надо нам наконец понять: инвестировать научные премии государству и обществу очень выгодно. Это может серьезно стимулировать исследования в ключевых областях науки и в результате дать те самые миллиарды, которых ей сейчас так не хватает.

— Когда «Новая газета» поздравляла вас с получением Нобелевской премии, мы поместили вашу фотографию с рюмкой в руке и подписали: «С ним сегодня чокается вся страна». Сейчас, в новогодние дни, у вас есть возможность чокнуться с теми оптимистами (все пессимисты, по вашим словам, уже уехали) – студентами, аспирантами, молодыми учеными, которые, несмотря ни на что, идут сегодня не в коммерцию, а в науку и не собираются покидать свою страну. С каким тостом вы бы к ним обратились?

— Не мастер я по этой части. Но попробую. Поднимаю новогодний бокал за свершение и их, и моих, и наших общих надежд. Ибо будущее, в том числе и имена завтрашних нобелевских лауреатов, лауреатов «Глобальной энергии», других международных наград, – за этими молодыми людьми, решившими связать свою судьбу не с бизнес-классом, а с первым, высшим классом мировой и российской науки. Я пью за востребованность их творческого потенциала на родной земле, за то, чтобы наука снова стала на ней престижным занятием и приносила пользу, благоденствие, счастье и им самим, и нашей России.