«Укрощение укротителей». Театр «Ленком» Роман Самгин, режиссер «ленкомовского» спектакля «Город миллионеров» с дуэтом-единоборством Инны Чуриковой и Армена Джигарханяна, теперь ставит не на живых классиков, а на лихость ансамбля актеров...

«Укрощение укротителей». Театр «Ленком»

Р

оман Самгин, режиссер «ленкомовского» спектакля «Город миллионеров» с дуэтом-единоборством Инны Чуриковой и Армена Джигарханяна, теперь ставит не на живых классиков, а на лихость ансамбля актеров младшего поколения. И вновь подтверждает свою репутацию сильного комедиографа. В основе действа — пьеса Джона Флетчера, младшего современника Шекспира. Это продолжение «Укрощения строптивой», не лишенное логики. По Флетчеру, Петруччо продолжал общий курс супружеской дрессировки и после хеппи-энда. Катарине в Падуе доставалось похуже, чем Катерине в городе Калинове. За год мачо первой гильдии сделал из жены натурально ангела. То бишь она умерла. А Петруччо нашел себе другую.

Х

олщовый занавес балагана заплатан пестрым «итальянским видом». Это Падуя с ее аркадами, розовыми окороками, луноподобными сырами — круглыми и маслянистыми, как рожи простаков, глазеющих на площадное представление.

Труппа одета черт знает во что: золоченые кафтаны с жабо на голой груди, пестрый драп из Купавны, белые кофточки с рюшками — услада приличной советской женщины, камуфляж десантуры, атласные кринолины Коломбин, синие физкультурные штаны, плоеные воротники а-ля Мария Стюарт, дырчатые хрущевские шляпы.

С визгом и хохотом выкатываясь из-за кулис на руках, падая, зрителю на усладу, с размаху на живот, самозабвенно брыкаясь, они выворачивают холщовый занавес наизнанку. «Решка» пестреет черно-красным узорочьем, как турецкая ковровая лавка в деревне Бельдиби.

Свадьбой вдовца (Дмитрий Певцов) и эмансипированной Марии (Мария Миронова) начинается спектакль. Невеста объявляет: брак будет фиктивным, пока Петруччо, накачанный и навороченный брутальный хам, не расстанется по жизни с ухватками братка. Решение ее стопудовое!

...Тут подходят именно такие термины.

«Укрощение строптивой», напомним, есть театр в театре. Согласно прологу соленый фарс о падуанской свадьбе с приданым разыгран в кабаке для пьяного Слая — «разносчика по происхождению, чесальщика по образованию, медвежатника по превратностям судьбы». Британские лорды объявили Слая знатной особой, которой положено услаждаться искусством. Но — социально близким. Актерам велено щадить его хрупкую психику и не ржать самим.

Первые сцены «Укрощения укротителей» наводят на скверную мысль о некоем специфическом слае, для которого и поставлен соленый фарс со старыми ярмарочными и цирковыми штуками, с нехитрым раблезианством трюков, с обманутыми богатыми стариками и «двуполыми Совами», с наигранным слабоумием братишки (Сергей Фролов, шут Балакирев предыдущей премьеры «Ленкома»), с проклятиями Петруччо в адрес назойливой невестиной родни, с недотепой Папой и бойкой незамужней тетей Бьянкой (Оксана Железняк). Какие у тети накладки на груди и бедрах! А хромовые офицерские сапожки! А перманент, закрученный в кукиш!

А другая родня, плоть от плоти, Ливия, сестра невесты (Ирина Денисова, студентка РАТИ), падуанская патрицианка с повадками юной дворовой кошечки. (Вот такие на телефонное «Добрый день» отвечают «Добрый...»! И именно таким голосом.)

А ее возлюбленный, азиатский принц (Баатор Калаев, студент РАТИ), с базар-вокзальными торбами, плачем о коварстве местных женщин и ухватками ларечника!

А голая грудь и гнусавая похвальба Петруччо! А сцена, в которой он именует себя линейным кораблем, которому осмелилась выставить ультиматум «эта шлю...пка», и грозит для устрашения Марии поднять гирю крюйт-бом-брамселем (мы, подобно Екатерине II, благосклонно выслушавшей матерную реляцию старичка-адмирала о покорении Крыма, «ихних морских терминов не разумеем»).

Гирю, пыхтя, приволакивают три мужика и уносит одной рукой двужильная тетя Бьянка! (Петруччо, естественно, скиксовал и уберег бом-брамсель.)

В общем, ежишься. Пока не начинаешь хохотать. (Во втором акте зал смеется уже просто потому, что смеется, — особенно при появлении тети Бьянки.) Невозможно извлечь мораль из безумной истории с обольщениями, ложными похоронами, явлениями призраков в саду, военными экспедициями в Азию, лунным светом в кустах жасмина и белым стихом. Но смех весел и благотворен.

И заменяет не скисший томатный сок, а кружку молодого вина на ярмарке.

Продвинутая Мария к финалу добивается своего. Петруччо с облегчением прячется за ее кринолином. Невеста, вскинув кулачок, припадочным кличем беспризорницы клянется никогда не давать своего мачо в обиду — и на нее можно положиться. Двужильная Бьянка грозится всем горло перегрызть за своих, за семейных мужиков.

Три пары идут под венец, замуж выдали даже тетю, но натиску феминизма сопротивляется с переменным успехом только азиатский принц— «челнок».

И вот это уже перебор. Тот черный юмор, который оказывается самым адекватным.

Испортили песню... Все у них в турецкой Падуе оказалось как в жизни.