Обама уйдет – талибы останутся

Корреспондент вспоминает дни, когда победа в Афганистане казалась совсем близкой. Было это уже давно

С крыши глинобитной хижины открывался вид на долину Шомали. Вспышки взрывов и грохот орудий знаменовали начало американского вторжения в Афганистан. Холодная октябрьская ночь была непроглядно черной. Из опасения привлечь внимание снайперов...

С крыши глинобитной хижины открывался вид на долину Шомали. Вспышки взрывов и грохот орудий знаменовали начало американского вторжения в Афганистан.

Холодная октябрьская ночь была непроглядно черной. Из опасения привлечь внимание снайперов «Талибана» нам было запрещено курить, использовать фотовспышки и даже подсветку дисплеев спутниковых телефонов. Тонкая цепочка огней, протянувшаяся по долине, показывала продвижение колонны беженцев, покидавших зону военных действий.

С тех пор прошло уже восемь лет. Тогда никто из нас и представить себе не мог, что и через столько лет в центре внимания могущественнейшей державы мира, обладающей самой мощной армией, будет оставаться вопрос, что можно сделать, чтобы победить примитивное ополчение, и возможно ли вообще его победить. И дело не только в ограниченности нашего тогдашнего воображения, но и в том, что никакая военная мощь не означает неограниченных возможностей.

Такова суровая реальность. Всего лишь за несколько часов до того, как Нобелевский комитет присудил премию Мира Бараку Обаме, президент проводил очередное совещание, на котором обсуждался вопрос об эскалации войны, победа в которой по-прежнему остается призрачной. Опыт последних восьми лет показывает: независимо от того, какое решение примет президент и что думает Нобелевский комитет, когда через четыре и даже восемь лет президент Обама покинет свой пост, мир в Афганистане все ещё не наступит.

Из множества воспоминаний и впечатлений, накопившихся у меня за те восемь лет, что я пишу об этой войне, мало что говорит в пользу простого решения проблемы. Вспомним, что президент Обама занялся разработкой новой стратегии США в Афганистане сразу после своей победы на выборах, выработал механизм действий, но через полгода был вынужден отказаться от него и начать все заново. Похоже, президенту непросто дается понимание того, насколько серьезны задачи, которые встают перед каждым, кто имеет дело с Афганистаном. Если бы простые решения были возможны, их бы уже нашли.

Те из нас, кто в момент теракта 11 сентября 2001 года работал в России, слышали рассуждения об Афганистане как о стране неуправляемой и непокорной, способной погубить любую империю. В Москве это утверждение не казалось абстрактным: мы видели реальный исторический опыт россиян, воевавших там. Тем не менее мы бросились упаковывать чемоданы и отправились в Афганистан, чтобы своими глазами увидеть: а вдруг в этот раз будет по-другому?

…Старый советский вертолет с афганским повстанцем за штурвалом вылетел из таджикской столицы Душанбе, перенес горстку корреспондентов через величественный Гиндукуш и высадил в сердце Панджшерского ущелья, основной базы сил Северного альянса в войне против правительства талибов в Кабуле.

Европейские журналисты прибыли сюда задолго до американских коллег и сотрудников ЦРУ, которых я там так и не встретил. Мы увидели почти библейские картины жизни людей на пыльном горном плато — без электричества, без водопровода и домашней утвари.

Следующие восемь месяцев мы провели в Афганистане и Пакистане и узнали немало фактов, подтверждавших — задача, которую поставили перед собой Соединенные Штаты, скорее всего в принципе невыполнима. Для США война в Афганистане начались 7 октября 2001 года с бомбардировки Кабула, но для афганцев она продолжается уже два десятилетия почти без перерывов.

В один из первых дней в Панджшерском ущелье мы встретились с полевым командиром Северного альянса. Его штаб на линии фронта с талибами размещался в нескольких глинобитных хижинах рядом с колодцем и парой 81-миллиметровых гаубиц. Земля вокруг орудий была усеяна гильзами.

— Хотите послушать талибов? — спросил нас командир.

Он снял трубку рации, подключенной к аккумулятору японского автомобиля, и щелкнул переключателем. Всего лишь накануне его орудия обстреливали позиции противника.

— Как вы там, все целы? — спросил он в трубку.

— Да, все в порядке, — ответил боец «Талибана».

Они поговорили еще несколько минут и распрощались.

— Раньше он был моим другом, — пояснил нам командир. — Теперь мы враги.

В Афганистане границы условны, а понятия размыты. В последние месяцы мы узнали многое из того, что происходило в течение восьми лет войны. Случаи гибели мирных афганцев в американских бомбежках, интриги среди афганских союзников, сотрудничество с безжалостным полевым командиром, который, работая на американцев, одновременно вел собственную войну за контроль над провинцией…

Легкость, с которой американцам удалось выбить талибов из Кабула, вселила ложную надежду, что их удастся столь же легко выбить из всего Афганистана. В отличие от иностранцев из «Аль-Каиды», талибы, сколь бы жестоким и деспотическим ни был их режим, являются плотью от плоти этой страны.

Знаете, когда бежишь от боевика, который уже выдернул чеку из гранаты, или пытаешься укрыться во время ночного обстрела, начинаешь не доверять геополитическим построениям западных политиков.

Американцы попытались осуществить то, на чем свернули шеи англичане и русские. Их стратегия заключалась не столько в использовании собственных войск, сколько в поддержке с воздуха сил Северного альянса. Собственно американских солдат в Афганистане было так мало, что за шесть месяцев в Афганистане мы не встретили ни одного.

Затем всеобщее внимание переключилось на Ирак, а тем временем американский контингент в Афганистане и количество военных баз там росли. В стране уже практически не осталось боевиков «Аль-Каиды», но есть талибы. Точнее, разношерстные вооруженные формирования, которые мы огульно называем «Талибаном».

Сейчас в Белом доме обсуждаются практически те же вопросы, которые стояли на повестке восемь лет назад. Каковы американские интересы в Афганистане? Какими средствами они могут быть обеспечены? Кто враг, кто союзник и как отличить их друг от друга? Достижима ли вообще победа в этой войне и какими будут последствия поражения?

И, возможно, самый главный вопрос: сумеет ли увенчанный нобелевскими лаврами миротворец из Белого дома в течение следующих трех или, возможно, семи лет придумать, как добиться мира в стране, которая не знает, что это такое? Сумеет ли он заслужить награду, которой уже удостоился?