Внуки великого Чарли

Чеховский фестиваль знакомит с новым французским цирком

На сцене комод. Из одного ящика высовывается рука, из другого — нога. Рука достает туфлю, обувает ногу, потом другую. Другая рука из другого ящика достает бокал, свечу, подносит огонь, из третьего ящика, кажется, уже третья рука извлекает...

На сцене комод. Из одного ящика высовывается рука, из другого — нога. Рука достает туфлю, обувает ногу, потом другую. Другая рука из другого ящика достает бокал, свечу, подносит огонь, из третьего ящика, кажется, уже третья рука извлекает маленькое черное платье, шляпку. Все это происходит неспешно, обстоятельно и идет под взволнованный монолог мужского голоса по телефону, умоляющего взять трубку, выслушать, понять…

Женщина высвобождается из комода уже одетой: красные туфли, черное платье. За ней тянется красный шарф, обращается в гамак, качели, она раскачивается на них, поднимаясь все выше над сценой. Красные бархатные драпировки по бокам сцены — фон, рамка. В этом кабаре на двоих (он вскоре появится, лопоухий, пластичный) — от номера к номеру разворачивается история мужчины и женщины: он ищет ее, она — себя.

Один из потрясающих изобретательной простотой номеров: зимний сон о чудовище: белый тюль, силуэты магических существ, снег. С истинно галльским острым юмором выстроен «диалог» красных драпировок: большой и маленькой; черно-белое танго мужчины и женщины, слитых в одном костюме; сцена оживших кукол, набрасывающихся на героиню.

«Оратория Аурелии» Аурелии Тьере и «До свидания, зонтик!» Джеймса Тьере — спектакли внуков Чарли Чаплина. И хотя они не желают комментировать это родство, о чем в контракте отдельный абзац, и хотя они давно полагают себя самодостаточными («При чем тут дедушка?!»), кровь, как писал классик, — великое дело.

Эта она, красная ртуть великого Чарли, учит извлекать смех из воздуха, буквально из ничего, из необязательного сочетания элементов, превращает набор трюков в гамму чувств, дает гибкость, разнообразие дарований и обаяние. Кроме того, Джеймс и Аурелия — дети Жан-Батиста Тьере и Виктории Чаплин, артистической пары, создавшей один из самых тонких и трогательных цирковых коллективов, спектакль которого в числе первых показанный на Чеховском фестивале, называется «Невидимый цирк», и они начали учиться цирковому искусству с четырех лет.

Но если родители обращаются к самому неизменному в публике — детской страсти к чудесам, их дети, унаследовав всю палитру цирковых умений, апеллируют к сознанию взрослых. Спектакли брата и сестры действительно созданы наследниками Чаплина, но наследниками, живущими в совершенно другом мире, жестком, тронутом тщетой и полым трагизмом постмодернизма.

«Прощай, зонтик» Джеймса Тьере — цепь метаморфоз, скрепленных лишь двойственной личностью фантазера, свободное движение циркового театра как игры образов.

Лестница, вооруженная косами по бокам, преображается в зловещую колесницу, огромная кисть из канатов и гигантский эскалаторный крюк становятся иероглифами, описывающими реальность. В призрачном поле золотистых веников героя окружают гейши и дриады, пожирает саранча, его голову с запыленными мозгами чинит безумный механик. Замечательный ход — герой разговаривает с миром скандально-драматическим голосом скрипки. Красный зонтик, мечта о ясности, недостижим.

«Что-то похожее мы видели в детстве», — говорили мне после спектакля некоторые зрители. По-моему, это аберрация, искажение памяти. Хоть «Цирк на сцене» был специальным направлением в искусстве советских времен, и на эстраду в ту эпоху выходили виртуозы: жонглеры, фокусники, акробаты, дрессировщики маленьких животных, нынешние спектакли являют совсем иное.

Новый французский цирк — а именно его представляет отдельная программа Чеховского фестиваля — совсем иное. Здесь используют все традиционные умения — от акробатики до хореографии, и все новейшие — видео, компьютерную графику, современную механику. Главное в нем не набор отдельных номеров, а история, притча, рассказанная языком жеста и образа, в сущности, поэтическая трактовка существования. Ведь поэзия в цирке почти всегда философия жизни. Видимо, именно поэтому, когда новое направление стало набирать силу, французские цирки из департамента сельского хозяйства были переданы министерству культуры.

И все-таки спектакли брата и сестры Тьере не всечеловечны, как «Невидимый цирк» их родителей; часто кажется, что мастерство окружает пустоту; в их конструкции нет ядра, центра, того, что исчерпывается старомодным понятием «душа». Маленький человек Чарли Чаплина брел по дорогам одиночества, вызывая смех и сострадание; работы его потомков (ведь родились они в эпоху тотальной визуализации) являют прежде всего красивую до самоценности картинку, рожденную не столько опытом духа, сколько практикой современных превращений.