Настаиваю: мне! Мне! И — то самое, о чем тоскует бас-баритон, изображающий в опере князя Игоря. Вообще-то неужто не все филиппики истрачены на тех, кто отнимает свободу, в моем профессиональном случае, понятно, свободу слова? Не все запасы...

Н

астаиваю: мне! Мне! И — то самое, о чем тоскует бас-баритон, изображающий в опере князя Игоря.

Вообще-то неужто не все филиппики истрачены на тех, кто отнимает свободу, в моем профессиональном случае, понятно, свободу слова? Не все запасы патетики истощились? Но оттого и твержу эгоистически: мне дайте! Об остальных — пока — экспериментально попробую позабыть, упершись в свои личные интересы.

Почему я в семидесятых ушел из литературной критики, даром что по сей день не вовсе избавился от этой клички? Тогда, помнится, кто-то сочувствовал: как же, мол, ты с твоим полемическим темпераментом да в историю литературы, но в том-то и штука, что означенный темперамент попал в положение, где мог проявляться уж слишком односторонне.

Выругать Вознесенского? Изъявить неудовольствие по поводу очередного сочинения Евтушенко? Да ради Бога! А я бы даже не прочь, приходилось критиковать обоих, но в этом был смысл, когда критической брани были доступны и их, так сказать, антиподы. И вот надвинулись, наступили времена, когда не то что ленинского лауреата Исаева не уличишь в малограмотности — какого-нибудь сверхничтожного Фирсова (а ну, кто его помнит?) и того не тронь как верного пособника КПСС.

А коли так, ке€м я тогда выхожу, ругая таланты, в коих мне, изволите видеть, что-то там не по нраву, и спуская, пусть вынужденно, графоманам? Вроде уже как их пособником, дующим в их дуду. Да и не доносчиком ли на тех, кто неугоден властям?..

Вот и ушел.

Сейчас, опасаюсь, ситуация воспроизводится. Чтоб не ходить далеко и ради сугубой наглядности: эгоистически (повторяю) жду, уже не надеясь, что возня вокруг ТВ-6 кончится в пользу Киселева — Сорокиной — Норкина. Тогда и я ужо изольюсь, выскажусь и насчет того, что мне в этой команде не нравится. Например… Или… Но, стоп, уста замыкаются, и служить делу Лесина и тех, кто над ним, отказываюсь.

Да что ТВ-6, которое, как бы там ни было, вызывает сочувствие, переходящее в сострадание. Как мне, скажите, быть с Виктором Ерофеевым или Сорокиным, антипатию к коим после моих писаний мне уже не скрыть? А ну как «Идущие вместе» своим неуклюжим холуйством не сделали бы им негаданную рекламу? Ну как добились бы своего? Выходит, мой круг неприкасаемых расширился бы и за счет новейших гонимых?

Как прежде делали диссидентов? Причем говорю, допустим, не об Александре Галиче, чей пробудившийся дар сатирика и должен был перевернуть его жизнь светского бонвивана и баловня; должен был восстановить против него высшие власти; должен был обречь на изгнание. Нет, речь о других, о другом. Для общепонятности — вот схема, воплощенная в фильме «О бедном гусаре замолвите слово». Помните актеришку Бубенцова, о бунте не помышлявшего, готового на подлость и провокацию. Но… Ведь не оставили ж человеку иного выхода, как взбунтоваться! Сколько сил, сколько изощренности положили на то, чтоб не оставить!

Зацитированные «стилистические разногласия» с властью, заявленные на суде Андреем Синявским, — не уловка, но чистая правда. Это уж опять-таки власть позаботилась придать им вид политических (правда, чуя, что в стилистике-то и таилась свобода от нее, оскорбительнейшая из свобод). А «Доктор Живаго»?

Еще из зацитированного. «Нашему рыжему делают биографию», — как известно, сказала Ахматова по поводу суда над Бродским. Конечно, «рыжий» ее бы и сам сделал, но получил ли бы Нобеля? Сомневаюсь. В чем ни грана обиды для Бродского, однако «чины людьми даются», и просто поэзию, да еще в пору холодной войны, так бы не оценили.

То же было и с Пастернаком. И с Солженицыным. Не обошлось без действия и противодействия со стороны родной советской власти.

Киселеву, понятно, Нобеля не дадут, но уж никак не по вине тех, кто устроил травлю его команды. Они-то свое дело сделали, за что их трудно благодарить, хотя в некотором смысле стоит сказать и спасибо всем гонителям слова.

Известно, что в петровские времена иные сочинения выходили в свет анонимно. Не из боязни, не так, как было в годы нашего «самиздата», — просто «авкторы» (тогдашнее написание) не полагали почетным и нужным свое «авкторство» заявлять. Мало было чести — и самолюбия не было.

Но… «Петр запретил монахам иметь в келиях бумагу и чернила… Петр объявил еще один из тиранских указов: под смертною казнию запрещено писать запершись. Недоносителю объявлена равная казнь». (Пушкин «История Петра».)

Речь, конечно, не шла о преследователях «художественной литературы» — по причине практического отсутствия оной. Петр опасался подметных писем и заговоров (хотя не в этом ли власть традиционно подозревает литераторов, ныне — СМИ?). Но сочинителям загодя был преподан урок. Лестный! Уважение к слову (а на Руси уважение неотрывно от страха) со стороны власти опередило самоуважение, которое не сразу возникло у российских писателей.

Вот и в нас, глядишь, беспардонно транжирящих свое Слово, унижающих его авторитетность ерничеством, воспитают необходимое самоуважение. Без которого литератору — зарез.