Оригинал материала
Умка на дурке
Муратовские хмурь и дистанция делали ее женщиной без возраста: это на отзывчивых тетеньках годы прописью — а человек сепаратный уже рождается зрелым и в этом виде пребывает до упора.
Упор наступил, и цифра 83 озадачила многих.
Хотя чему уж так уж дивиться. Муратова не с «Коротких встреч» началась — образование, фамилию и мужа-сокурсника обрела еще в конце 50-х и в соавторстве с ним сняла несколько внятных, пусть и традиционных, картин о людях честного труда. С фамилией свезло — иначе пришлось бы век вековать Кирой Коротковой, а это уж совсем какая-то эстрада, скороговорка на дикцию: «Кира Короткова сняла “Короткие встречи”». Но человековедом прослыла именно с них — баллады о тяжбе барыни с прислугой за проезжего вертопраха.
Почти одноименным фильмом о нестыкуемости близких душ отметился после войны Дэвид Лин — им во ВГИКе должны были показывать.
Прозвучит странно — но кино Муратовой, как и у многих, было о неловком женском житье-бытье, которое гендерно толерантные мужчины готовы принять за ничье, общее. Муратовские женщины томились. Нервничали, ерзали, мялись, принимали индифферентные позы и скашивали рот. Многие скрытые антисоветчики нашли в том фигу социализму и записали отшельницу в свои — кажется, напрасно. С Ренатой Литвиновой их навеки сблизила именно фраза «Этой планете я бы поставила ноль». Какой уж там социализм.
Характер ее до конца сформировался в Одессе — крикливой, хабальской, доставучей, участливой, с фельетонно скверной канализацией и нулевой дистанцией между обитателями, совершенно невыносимой для интроверта и творчески питательной для хроникера.
Оттуда, ровно с этих улиц с облезлыми гипсовыми чашами, — весь непрерывный, с надрывом, гомон и грай ее картин, говор в никуда, ради процесса говорения, а не с целью быть услышанным.
«Здесь нет туалета! Туалета здесь нет!»
«Иногда полезно руки отрубать. Очень иногда полезно руки отрубать».
«Дорого? А вы свинью когда-нибудь растили? Вот. А говорите — дорого».
«Миша дома?? Миша дома, я вас спрашиваю, Миша дома???»
«Где же правда, где логика?»
«Морг — это хорошо. Прохладно».
Когда несущественное, но трижды повторенное делается главным — это Чехов (тоже с юга и тоже мастер конвертировать раздражающее чириканье сограждан в большую литературу). «Чеховские мотивы» в ее фильмографии не случайны, сигнал и маркер для муратоведов: «копать здесь».
Ее вечные столкновения условно сложных людей с условно простыми без четких авторских указаний, за кем правда, конечно, были ересью — равно для властей, адвокатов простоты, и властителей дум, адептов сложности, даже сложносочиненности. Но и власти терпели, и братья по разуму охотно вычитывали из ее кино анафему плебсу (как и в случае с Чеховым, зря: на орехи там доставалось всем, и слишком толстым, и слишком тонким). И так же, как у Чехова, отдельные фрагменты, часто малосущественные, вместе образуют большую и нелепую человеческую комедию о любви к ближним и подавленной, а иногда и не подавленной ненависти к ним же. С годами терпелка все уменьшалась, доходило до срывов. «Астенический синдром» и «Три истории» читаются откровенной предъявой роду людскому (хотя и там, и там полно истового сочувствия к двуногим — одна завуч на трубе чего стоит).
У нее мужик остервенело жрет ложкой икру, запасенную хозяюшками к празднику.
У нее геолог дудит на расческе с фольгой какие-то чудные пустяки.
У нее матерей-отказниц душат красиво и ласково колготками.
У нее мент с женой усыновляют младенца с-под куста.
У нее кошка рвет в потроха гладкую магазинную куру.
Она, кажется, так и не определилась до конца, богоподобие мы или мартышки противные.
Бог, видимо, тоже.
Вот теперь и решат.
Как встарь говорили: там разберутся.