Театральные страсти

Реплика на полную вырубку Дипломный спектакль по очень советской пьесе Билль-Белоцерковского «Шторм». На сцене сидят: на стуле некий комиссар и в кресле, под пледом, некий же профессор. Ноги у профессора, что ли, были парализованы? Еще он...

Реплика на полную вырубку

Дипломный спектакль по очень советской пьесе Билль-Белоцерковского «Шторм». На сцене сидят: на стуле некий комиссар и в кресле, под пледом, некий же профессор. Ноги у профессора, что ли, были парализованы? Еще он иногда, помнится мне, впадал в тифозный бред. Бредил он, кажется, по-французски. А вот что дальше было, помню в подробностях. Шел у них разговор по душам. Сцена кончалась словами: «Революция устоит, мой друг, — корни железные». Это профессор должен был сказать, убедившись в правоте нового поколения. И это — реплика на перемену света и фонограмму. Тут должна произойти полная вырубка света (в это время актеры уйдут, прихватив с собой стул и кресло), возникнет тревожная, героическая музыка, и в неверном свете прожекторов должны пойти перед глазами зрителей революционные плакаты.

Сцена кончилась. Реплика прозвучала. Полный свет, музыки нет. Комиссар с профессором посидели. Помолчали. Они поняли, что реплика в рубке не была услышана. «Да, вы правы, профессор, — сказал на этот раз уже комиссар и возвысил голос, — революция устоит — корни железные!» Полный свет, музыки нет. Помолчали. Обоим послышался звон стаканов из рубки. (Галлюцинация, конечно.) Еще помолчали. «Ну, я пошел, выздоравливайте», — ласково сказал комиссар и ушел, прихватив с собой стул профессора. Потому что в темноте должен был бы это сделать.

Профессор остался один, помня, что он тяжело болен, да и идти ему некуда, помолчал и сказал задумчиво, как бы самому себе, пристально глядя в рубку: «Устоит революция-то — корни железные!». Полный свет, музыки нет. Посидел-посидел профессор… «Ну, и я тогда пошел!» — вдруг сказал он пофигистски, встал на ноги, обнаружив молодость и недюжинное здоровье, перекинул через руку плед и поволок куда-то кресло. То есть спокойно проделал на свету то, что поспешно делал в темноте. Он почти ушел за кулисы… Полная вырубка! Темень! Музыка шарахнула по перепонкам, как будто компенсировала опоздание громкостью! Пошли вниз подсвеченные революционные плакаты и лозунги! Зал молчал вежливо и недоуменно. В кулисах корчились от смеха обслуживающие первокурсники.

Фраза «Революция устоит — корни железные» на какое-то время стала нашим паролем. Интересно, а что может вырасти из железных корней? Жестяные листья? В лучшем случае.

Незнакомый царь

Студенты помогают на приемных экзаменах в театральный институт. Списки ведут и оглашают, на десятки или пятерки эту толпу абитуриентов разбивают, ну, и сами слушают. А то мы об этом случае и не узнали бы. А педагоги делают свое дело, выявляют необходимые для профессии качества. И так от тура к туру. А их три-четыре, а между ними голоса прослушивают, музыкальность проверяют.

Одна абитуриентка все туры подряд рвала на груди кофточку. Дойдет до сильно эмоционального места в отрывке из «Тихого Дона», кофточку у горла в кулачок, и — раз! — пуговки полетели. И читает дальше, демонстрируя при этом голую грудь совершенной лепки. Девочки-абитуриентки втайне завидовали ее темпераменту, свободе и раскрепощенности. Ни у кого такой не было. (Свободы.)

Потом она сдала общеобразовательные экзамены на трояки. Видимо, по «шпорам». Особых требований к этому никто не предъявляет. Не физмат какой. Сдала и сдала.

И вот собеседование. А это, считай, просто ректор знакомится со студентами. Так, общий уровень. «Фигня, духовность проверяют», — сказал опытный абитуриент. И кафедра тут вся, улыбаются. Никого уже не отчисляют обычно. И спросил ректор, Борис Евгеньевич Захава, непринужденно беседуя, о русском царе в «Полтаве» Пушкина. Что, мол, за царь там фигурирует? Она не помнила. Намекнул ректор на поэму «Медный всадник» того же автора. Не вспомнила царя и на этот раз абитуриентка. Ректор очень покраснел, педагоги замерли, они знали, что это значит, когда старик багровеет. Старика до вахтанговской студии обучали в гимназиях и кадетских корпусах, и каких-то реалий современной жизни он не принимал. Молодой педагог откинулся на стуле, чтобы не видели остальные члены кафедры, и стал показывать девушке палец. «Успокойтесь», — сказал молодому педагогу ректор и коротенько осветил основные заслуги перед Россией запрашиваемого царя, старательно называя его реформатором. Не узнала красавица российского государя и по этому описанию. Тогда старику, видно, стало интересно самому, и ласковым голосом, каким читают малышам «Колобка», ректор сказал: «А еще он был высо-о-окий-превысокий, и усы у него были вот такие», — и нарисовал пальцем над верхней губой две лежачие запятые. Она даже обиделась на такое упорство и уже сухо и раздраженно сказала, что не помнит «ни имени, ни номера царя». Ректор вдруг успокоился и сам назвал ей имя пресловутого монарха, еще сказал, что номер у него первый, легко запомнить. И у нее случилось озарение, и в голове все как-то сошлось: «Ой! — воскликнула она. — Это который в Ленинграде на коне?». Ректор попросил подождать в коридоре. Она вышла, обрадовавшись, что все позади. «И тем не менее, Борис Евгеньевич, — осторожно сказал молодой педагог, — тем не менее…» — «С ума вы сошли, что ли? — буднично сказал Захава. — Мне через несколько лет пришлось бы выдавать ей диплом о высшем образовании. С каким лицом?»

Потом она рыдала у института: «Я же уже все сдала, а он гоняет, заваливает…». Рядом стоял, скорбно кивая, старшекурсник, готовый утешать.

Долго мы о ней помнили.