В Геналдонском ущелье у спасателей пока не дошли руки до отрезанных от мира жителей горных сел После схода ледников в Геналдонском ущелье практически отрезанными от мира остались горные селения Верхнее и Нижнее Кани, Верхний Кармадон,...

В Геналдонском ущелье у спасателей пока не дошли руки до отрезанных от мира жителей горных сел

П

осле схода ледников в Геналдонском ущелье практически отрезанными от мира остались горные селения Верхнее и Нижнее Кани, Верхний Кармадон, Тменикау, Кобань… В самом большом из них – 13 дворов. В основном там живут старики, которые после трагедии категорически не хотят оставаться в своих домах и просят местную власть перевезти их в город. Жители боятся повторения трагедии и не верят ученым, утверждающим, что второго схода ледников в ближайшее время не будет (правда, ученые тут же оговариваются, что стопроцентной гарантии дать никто не может). Для того чтобы расселить этих жителей, требуются максимум три пятиэтажные хрущевки.

Практически у каждого человека в этих селах под завалами льда погибли родственники. Но это первая из череды современных катастроф, где с людьми, пережившими страшный шок и горе, не работали ни врачи, ни психологи.

Местной прессе запретили писать об этих людях и их проблемах, так как проблем действительно слишком много. Местная власть боится, что столичные гости (журналисты, чиновники…) могут «плохо подумать об Осетии».

В эти села и до трагедии автобус ходил раз в день, не было газа, тепла, телефона, больницы. Теперь, когда к селениям можно проехать только по разбитой, тяжелой дороге через Фиагдонское ущелье (два горных перевала), получается, что эти люди практически брошены.

До трагедии хлеб им привозили раз в неделю. За десять дней, что прошли после катастрофы, ни разу не привезли ни хлеба, ни лекарств, ни гуманитарной помощи, которую Россия шлет пострадавшим от ледника. А ведь эти люди и есть те самые пострадавшие.

Они написали письмо президенту России Владимиру Путину.

Д

о схода ледника Владикавказ и горные селения соединяла дорога в Геналдонском ущелье, теперь она завалена. На место трагедии можно проехать только через Фиагдонское ущелье. Два с половиной часа, через два горных перевала, по узкому разбитому серпантину: один неверный поворот руля — или пропасть, или чудовищная яма.

Дорогу через Фиагдон срочно пытаются восстановить. Мотор изношенного, покарябанного трактора глохнет, он неуклюже разворачивается и застывает наперерез машине. Наш водитель Ирбек выскакивает, вскидывает руки в гневном жесте и громко ругается. Потом ругается уже тише. Потом замолкает, залезает на броню и расталкивает водителя. Трактор опять завывает и отползает в сторону.

— Он просто пьян, – говорит Ирбек и тихо добавляет: — Так пьян, что не может даже слезть с трактора. У него жена погибла под ледником…

Сзади требовательно сигналит «Волга». Пытается объехать… Это телевизионщики спешат на место события. Им нужно снять крупным планом сам ледник и найти старика из села Тменикау. Старик – очевидец последнего дня Сергея Бодрова, его пригласили на маленькую роль пастуха. Старик и ледник…

— А люди? С людьми вы поговорили? – спросила я коллег.

— Люди – не наш формат. Мы делаем сюжет о Бодрове.

Т

ри села – на четырех горах. Внизу – Нижнее Тменикау, дорога к нему закрыта: неподалеку, в районе Кармадонских Ворот, остановивших ледниковую лаву, ведутся взрывные работы. Пытаются расчистить тоннель, достать людей. Старики косят сено – сейчас самая пора, а молодежи нет: молодые ушли на спасательные работы. Еще надеются.

На другом косогоре – несколько недостроенных корпусов санатория, черные глазницы окон — хорошая декорация к фильму о войне. Чуть дальше – пятиэтажка, где живут бывшие работники бывшего санатория. Киномеханик Зоя, водитель Аслан, медсестра Тома, другие… Ударившая по здешней жизни потеря – медсестра. Она лечила всех: в любое время ночи ходила и до Тменикау (это километров десять), и до Нижнего Кани (километра три). Мерила давление. О ней везде говорят как о самой близкой родственнице, жалеют мужа. В тот день он посадил в машину жену и двоих детей и отправил в Нижний Кармадон к родственникам. Всю семью отправил…

Муниципально эта пятиэтажка относится к селу Верхнее Кани (до него километр вверх), но такое впечатление, что она и есть — отдельная деревушка.

Верхнее Кани – самое большое село здесь. Насчитывает около 13 дворов. Сегодня первая пятница после катастрофы, в селе судорожное оживление. Готовятся к поминкам.

Кладбище Верхнего Кани – сразу за домом самого уважаемого человека в этих селах, Казбека Хасипова. (Здесь у каждого села — свое кладбище. С тысячелетней историей, с каменными склепиками, наполненными человеческими черепами, с изящными оградами и ажурными христианскими крестами…)

Рядом с могилой молодого мужчины Ахсарбека Таутиева, погибшего год назад, воткнуты пять гладких белых деревянных вешек. Это и есть символ трагедии Нижнего Кармадона, погребенного ледяной лавой. В ту пятницу в одном из семи дворов Кармадона отмечали годовщину гибели Ахсарбека. Приехали все его родственники: мать, жена, трое детей… Все они погибли, тела их не найдут никогда. В символичной могилке (одной на пять человек) под щебенкой лежат школьные принадлежности детей, платье жены и косынка матери. На вешках написано: «Рухтаг У». Царство небесное. И даты жизни. Самому маленькому, Каурбеку Таутиеву, было семь лет. Только что пошел в школу...

Все они родственники Казбека Хасипова. Сразу после трагедии он пробрался на ледник и звал, кричал по имени всех своих родных и знакомых. Две ночи он жег костер на кромке ледника, ждал. Когда надежда ушла, он достал доски, приготовленные для крыши своего нового дома, обстругал их, положил на землю, лег на них и пролежал несколько часов. Потом, в день траура, объявленного в Северной Осетии, отвез эти доски в город, положил на центральной площади, где проходил траурный митинг. Он думал, что президент Дзасохов подойдет к этим доскам, ждал. Когда и эта надежда ушла, он привез доски в Верхнее Кани, похоронил вещи родных, воткнул вешки в изголовье. Теперь его сельский грузовичок часто ездит через два горных перевала во Владикавказ. В городе Казбек накупает продукты и выпивку. Практически каждый день к леднику приезжают люди. Он всех зовет на поминки.

— Вы у нас заночуете? – робко спрашивает бородатая старушка Зоя. Крепенькая, в черной косынке, в носочках и тапочках. Здесь все ходят или в тапочках, или в резиновых сапогах: удобно и дешево…— У нас никто не ночевал, а сын говорит, что вы – наша единственная возможность попросить о помощи. Вы любите сыр? Малосольный сыр… Я знаю, русские его любят. Когда я работала на консервном заводе в Ингушетии, русские часто просили: Зоя, принеси свой сыр…

Зое Хасиповой, жительнице села Верхнее Кани, 64 года. Она беженка из Ингушетии. Приехала сюда в 92-м году, ее приютил у себя «старик». Кто такой этот «старик», она нам так и не рассказала. Только говорила о нем, как о полубоге, который поселил у себя наполовину ингушку, наполовину осетинку, немолодую беженку с 12-летним сыном. А потом завещал две коровы, восемнадцать баранов и дом.

Кроме этого дома и коров, у бабы Зои ничего нет. Но все это она хочет бросить.

— Каждое утро соседка доит корову и громко-громко причитает. А я с другой стороны забора сижу под коровой и плачу. Пуховы — мои соседи. У них оба сына погибли. Поехали в тот день вместе с друзьями в Кармадон, знакомиться с самим Бодровым. Все там и погибли. А они у нас самые бедные в селе. У них пять лет лежит парализованный отец, два инсульта перенес. Все деньги на его лекарства уходят... Что им без мужчин теперь делать?

…Э

то потом станет ясен убийственный масштаб катастрофы. За каких-то 12 минут 80 млн кубометров ледяной лавы, вперемешку с землей и камнями, накрыли и похоронили под собой все Геналдонское ущелье. А тогда никто ничего не ожидал и, скорее, никто ничего и не понял.

Сход ледников произошел в пятнадцать минут девятого. Все рассказы очевидцев – как под копирку. У бабы Зои телевизор сломан, поэтому каждый вечер она усаживалась на скамеечку на самом краю горы и смотрела на дорогу на дне Геналдонского ущелья.

«Я по фарам машин узнавала: едет ко мне сын Алан или нет. Он у меня милиционер. Его милицейскую машину с мигалкой я уже научилась определять… Вдруг раздались страшный грохот, треск. Скамейка зашаталась, как во время землетрясения. В лицо и по голым ногам ударил жуткий ветер с ледяной крошкой. Тело сразу окоченело. Засверкали молнии, у нас в доме пропало электричество. Я закричала, но сама не услышала своего крика. Побежала вниз, в село. Там бегали полуодетые соседи… Потом вдруг все стихло, и наступила тишина. Выкатилась круглая луна. Мы пошли вниз, хотели спуститься к Нижнему Кармадону. А там никаких огней, ни от села, ни от дороги, никаких машин. Луна высвечивает какие-то глыбы. Мы очень испугались. Решили дождаться утра. Но домой никто не пошел. Мы разожгли костер, всю ночь около него грелись…»

Сын Зои Алан приехал на поминки. Дорога заняла у него практически весь день. И он грозится теперь никогда не приехать, так как не хочет выходные после суточного дежурства тратить на дорогу в Кани. Зимой же ее просто занесет снегом.

Пока баба Зоя рассказывает, ее руки деловито стряпают осетинский фытчин – пироги с сыром. Один – для нас, другой – для поминок. Испачканной в муке рукой поправляет сбившийся платок. Делает решительное лицо.

— Я не упущу сказать, что надо, – вдруг сбивается она с правильного русского языка. – Если люди нужны, то пускай нас перевозят отсюда. Мы здесь зимой не выживем! Я не переживу второй раз стать беженкой…

...П

оминки поражают быстротой, удивительной сыгранностью. Маленький спектакль. Доведенные до автоматизма роли... Из полного стакана сначала поливают могилку, потом пьют. Мужчины, как воробьи, сидят на корточках вокруг могилы. Не стеснясь, плачут. Женщины то обнимают деревянные вешки и страшно причитают, то деловито делят еду на части и распихивают по пакетам. У меня в руке тоже пакет, мне кладут туда половину арбуза, ножку вареной курицы, куски сырного пирога и сладкого торта. Во все карманы суют конфеты. Через полчаса вся еда роздана, все слова сказаны. Но только я завтра уеду, а они еще долго будут участвовать в этих «маленьких трагедиях». Наверное, это помогает…

Р

ита Пухова и Мадина Кокоева – их мужья пропали вместе с Сергеем Бодровым — идут мимо кладбища. По недавно вытоптанной тропинке к леднику. Рита — на седьмом месяце беременности, ей противопоказана дорога через Фиагдон. Два с половиной часа тряски сделают свое дело: на следующий день врачи скажут, что у нее отек и неправильное положение плода. При ее отрицательном резус-факторе это очень опасно.

Но Рита отказывается ложиться в больницу. Говорит, что только после поминок. Когда поминки по мужу Эльбрусу? Она замолкает. Не хочет она никаких поминок, она приходит сюда, на это кладбище, к леднику. Здесь ей легче.

Рита – учительница экономики и математики. Директор школы пошла ей навстречу и разрешила взять недельный отпуск. Больше нельзя – начало учебного года. Спрятав кулаки в кармашки джинсового сарафана для беременных, сжимая в кулаках кусочки льда, она не воет и даже не плачет. Смотрит, смотрит…

— Они уехали на красной «Ниве» Эльбруса. Мне бы хоть колесо от его машины…

Внизу – озеро мутной воды. Это – место, где был Нижний Кармадон. Именно здесь остановилась группа Бодрова.

— Обидно, – говорит Рита. – В Осетии столько молодых погибло, а вспоминают только о съемочной группе. Вот мой муж, — достает из сумочки фотографию четырех друзей детства.— Все они погибли вместе с москвичами. Старшая сестра моего мужа сейчас в больнице, у нее обширный инфаркт. Мне скоро рожать, у меня трудная беременность. Свекровь, мать Эльбруса, очень плоха. Дети москвичей хоть как-то, наверное, обеспечены, а вот ИХ (судорожно прижимает фотографию к животу), ИХ детям что делать?.. Мне из МЧС позвонили только через неделю после трагедии. Сказали: давайте фотографию, будем опознавать трупы… Больше не звонили…

Ее перебивает приехавшая на поминки к родственникам высокая, красивая, хорошо одетая женщина. Елена — из Владикавказа, в Верхнем Кани у нее живут родственники.

— По телевизору Дзасохов выступал, просил не создавать панику, не пугать людей. Сказал, что Москва нас не поймет, если будем жаловаться. Зато просит у Путина деньги, уверяет, что республику не надо контролировать, что деньги до людей дойдут… Не верим! У нас четыре года идет дзасоховская программа «Горы Осетии». По этой программе в наши деревни должна вернуться молодежь, должны быть свет, газ, тепло, больницы, школы, почта… Теперь пойдите, посмотрите, как живут наши старики.

Поздно вечером мы идем к Пуховым. Нас проводят прямо в комнату к больному старику. Пахнет мочой и лекарствами.

— У нас здесь таких много, – показывает на отца Славик, двоюродный брат Эльбруса. – Ничего не понимает, не говорит. Смотрите, какой маленький стал, словно шестилетний мальчик.

Славик — из Горной Санибы. Это село на другой стороне ледника. Сейчас его медленно затапливает. Эмчээсовцам не удается взорвать лед и снизить уровень воды в ледяной запруде, которая прямо на глазах превращается в маленькое море.

— Мы сами ходили с кирками и лопатами на ледник, пытались прорыть канал для воды. Потом к нам приехали местные власти и сказали: уходите из домов. Куда уходить – не сказали. Молодые расселились у родственников во Владикавказе, старики остались на месте, караулить добро. Когда Шойгу прилетал, ему сказали, что всех людей из Санибы эвакуировали. Его обманули. Нам обещали, что проведут свет, привезли к прилету Шойгу дизельные генераторы, не смогли их подключить и увезли обратно. Сказали: все равно вас затопит...

В Славином голосе скачут интонации. То злые до ненависти, то уставшие до смерти. Никаких известий от своих родственников из Кани он так и не получил. Трое суток и все деньги потратил на дорогу от Санибы до Кани, которая раньше занимала час. Когда уезжал, дом был притоплен, сейчас уже крыши не видно. По одну сторону ледника у него — парализованный отец и погибшие братья, по другую — жена и двухлетний ребенок около затопленного дома.

После катастрофы прошло уже две недели. Для поисков погибших под ледником в Северную Осетию перебросили дополнительный отряд спасателей из семидесяти человек. До живых пока руки не дошли.