ТЕСТ ОПЕРЫ

ТЕАТРАЛЬНЫЙ БИНОКЛЬ

Вот и встретились главные бренды, гордость наша, лидеры топ-десятки: Кремль, Большой театр, Лев Толстой и дубина народной войны. Кремлевская стена в основе лаконичной декорации Александра Боровского-Бродского: белый низ, красный верх....

Вот и встретились главные бренды, гордость наша, лидеры топ-десятки: Кремль, Большой театр, Лев Толстой и дубина народной войны.

Кремлевская стена в основе лаконичной декорации Александра Боровского-Бродского: белый низ, красный верх. Вертикально подвешенные конструкции обозначат все, что следует: окно Наташи в Отрадном, избу в Филях, Шевардинский редут. Костюмы — в золотисто-коричнево-красной гамме (художник Ангелина Атлагич). Почти историчны. Сделаны тщательно. Кажется — на современном стеллаже расставлен фарфор Гарднера. Статуэтки серии «Русские типы».

Статуэтки эти были добротны и просты. Без глубоких скрытых смыслов.

У оперной труппы Большого — великолепная дикция. Даже в хорах слышно каждое слово. Но роман постоянно зовешь на помощь. Примерно по такой схеме: вот девочки-дебютантки в одинаковых платьях входят в бальную залу, вот Пьер нечаянно признается в любви опухшей от слез Наташе (а над Арбатской площадью чертит ночь комета 1812 года), вот Кутузов шепчет: «Будут же они лошадиное мясо есть!».

Ты смотришь на сцену. Слышишь оркестр. А сам держишься мысленно за Толстого — как за эмоциональную партитуру. Как за подсказку: что мне, коренному московскому обывателю, следует чувствовать в каждой из этих сцен?

Хотя в театре такая озадаченность — «что мне чувствовать?» — случается редко.

Опера написана в 1941—1952 гг. Конечно, связывает собою две Отечественные войны. Странно было б иначе. Есть столько свидетельств: «Роман Толстого в эти времена страна до дыр, должно быть, зачитала. Мне кажется: сама собою стала, глядясь в него, как в зеркало, она» (Борис Слуцкий).

Но в «Войне и мире» режиссера Ивана Поповски и дирижера Александра Ведерникова проступает другая система связи «двух войн и двух миров». В музыке, в «народных» сценах второго акта — совсем не то чувство, с которым лейтенант, выпускник советской школы 1939 года, читал про крестный ход со Смоленской Божией Матерью на Бородинском поле.

Бог весть почему, но вместо того слышен тяжкий, как танк КВ-5, соцзаказ державы на «народную войну». И даже сталинское «да осенит вас слава великих предков».

(Была же такая политтехнология. Блистательно примененная к тысячам лейтенантов.)

При сем — никакого личного отношения к этому воспаленному нервному узлу, к двойственности всего русского эпоса XX века в премьере Большого театра нет.

В «Семене Котко» Мариинского театра, в кантате Прокофьева «1937» (в интерпретации Валерия Гергиева), в спектакле «Упавший с неба» («Повесть о настоящем человеке» Прокофьева) театра «Геликон» — свое отношение к позднему Прокофьеву есть. Кровное, горькое, зоркое.

А в постановке «Войны и мира» нет ни приятия «тяжкой поступи эпоса», ни попытки вскрыть в «массовых сценах с рогатинами» новые смыслы.

Даже хор юродивых в горящей Москве (где так сильно и благородно звучит тема гибели и воскресения города, страны, «русского мира») в спектакле довольно холоден.

Да к тому же убит «картинкой». На сцене юродивые синхронно подпрыгивают — и с детской живостью пытаются фехтовать розгами с опущенными штыками французов.

Но и в первом акте, в его добротной иллюстративности трудно найти личное отношение к «миру». Оно появляется иногда, вместе с «младшими персонажами»: хорош старый князь Болконский (Вячеслав Почапский), очень точен эмоционально Долохов (Вадим Лынковский). Гроза и совесть Москвы, Марья Дмитриевна Ахросимова (Оксана Корниевская) так входит в роль, что ее сцена с Наташей (Мария Пахарь) не требует «подсказок» Толстого. Гнев, причуда, барский арбатский уют, здравый смысл и старинная «твердость устоев» оживают на самой сцене.

«Тайная холодность» премьеры даже странна. В русской культуре нет второго сюжета, излагающего так ясно: что мы любим. Нет второго сюжета, столь безусловного.

Менялось все, включая состав азбуки. Но по-прежнему трудно найти в Москве гимназиста, который пишет сочинение по «Войне и миру» (именно и только по ней!) — с холодным носом, не имея никаких личных мыслей и чувств, любимых деталей.

Но Большой театр не пишет «свое» сочинение. Он сдает по сюжету тест ЕГЭ.

Ямщик Балага? С бородой, в поддевке, кругом стаканы бьют. Цыганки? Резвы. Князь Андрей? В мундире. Пьер? В штатском. Наташа? В белом. Русский народ? Его много, он в армяке. Воздымает рогатину, кладет живот за Отечество, поет басом.