Его прощальный прикол

Широко разрекламированная последняя программа "Намедни" на НТВ ничем не отличалась от прежних. Леонид Парфенов остался самим собой – прикольным, стильным, агрессивно-беспечным. Он улыбался фирменной улыбкой типа cheese, разглядывал-раскладывал на своем столике глупую куклу Буша, скользил по новостям с отстраненной заинтересованностью нового русского, богатого и счастливого в третьем поколении, весело уходил на рекламу.

Реквием на струнно-балалаечных удался. Как и положено по законам жанра, о том, что программа – прощальная, было объявлено во всех газетах и с первых слов передачи, но само прощание отложено на самый конец. Финал славно срифмовался с Масяней, которую тоже достали спонсоры, и она, грустно ругнувшись напоследок, послала в небо фантики из доперестроечных денег. Надгробная речь самого Парфенова длилась несколько секунд, не обманувших наши ожидания. Повторив две-три фразы из позавчерашних интервью, ведущий с искренней злостью сообщил, что "Намедни" больше точно не будет, и уже шли титры, и всё было сказано навсегда. А зрителю наедине с погасшим ящиком оставалось лишь договаривать то, что искрило за кадром, внося посильный вклад в сокровищницу родной речи, благо и закон на днях принят. И все сказали, по-видимому, одно и то же.

У каждого времени свой уход, своя форма диалога с властью, свой стиль сопротивления. Раньше были в моде митинги, взволнованные речи с трибун, пение под гитару. Теперь - презрительная скороговорка, недоуменное пожатье плеч, улыбка во весь экран. Раньше – злой гэбульник в Кремле, крошка Цахес, ток-шоу про взорванные дома, и за это карали. Нынче невосторженные комментарии по поводу блестящего штурма, путинообразная кукла в американском фильме – и, пожалуйста, новый гендиректор и с ним когорта свежих спецов по менеджменту. Раньше - демократия в опасности. В наши дни: господа, мешаете работать...

У каждой эпохи свой лик. Тюремный взор Гусинского, Березовский весь в черном в прямом эфире: "Света, я вам когда-нибудь диктовал, о чем можно говорить, о чем нельзя?" Но время запальчивых споров и культпоходов в Кремль – это уже мезозой, сколько можно? Сегодня царит скука, брезгливая отстраненность в глазах: пришли идиоты, и все испортили. Вчера уходили Шендерович, Киселев и Сорокина. Сегодня уходит Парфенов.

Стильный мальчик, он не любил митинги – это претило вкусу. Он позволил себя перекупить при условии, что дадут жить и заниматься любимым делом. Ему пообещали, и поначалу все шло хорошо, но что-то, наверное, свербило в душе, и он стал дерзить и отрываться, как при нелюбимом Гусинском, да и профессия диктовала свое: холуйство и божий дар – две вещи несовместные. Собственно, изгнание Йордана, который ему не сват и не брат, вовсе не означало, что новое начальство закроет "Намедни" или с первых дней велит славить Путина. Вкус страдал от того, что с ним, лучшим и талантливейшим, просто не посчитались, его не спросили, а когда он высказался – не расслышали. Смолчать, когда тебя держат за челядь, – это дурной вкус. Он попытался договориться с начальством. Начальство ответило, что оно имеет право на ошибку. И он ушел, забыв закрыть дверь за собой. Для этого есть слуги.

Парфенов простился, как тот еврей из анекдота, но никуда не ушел – и в этом тоже эпоха, ее прикольные черты. Во-первых, никто не гонит. Во-вторых, деловая порядочность велит отдать долги: доснять "Российскую империю", запустить "Страну и мир". В-третьих, преданные коллеги с ТВС, распри позабыв, зовут вернуться, и это смешное предложение стоит рассмотреть всерьез. А с сегодняшнего дня он в отпуске, как и все мы, слегка хлебнувшие свободы с горем пополам и терпеливо пережидающие эпоху открытых дверей. Сильно сквозит, на стеклах изморозь, за окнами мороз и те же рожи, что и на телеэкране. Пора привыкать, но вот странность: намедни одним человеческим лицом стало меньше, и это переживаешь как потерю. А ведь такая малость, если подумать: стильное человеческое лицо.