Оригинал материала
Не ремесло и не искусство
Наши офицеры даже не понимают, что значит быть военным профессионалом
Слава русского оружия - не пустые слова. Побеждала наша армия много и уж точно во всех войнах, в которых решалась судьба Отечества. Другой вопрос, чего нам стоили эти победы. Беда в том - что за ценой мы, как правило, не стояли, она почти всегда оказывалась черезмерной. И не только потому, что человеческая жизнь в России даже и теперь мало что стоит. Никогда, на всем протяжении нашей истории (даже в период правления Петра, хоть он и реформировал армию коренным образом), наши Вооруженные Силы не имели по-настоящему профессионального офицерского корпуса, не были устроены в соответствии с передовыми для своего времени достижениями военной мысли.
Наши действия в Чечне в прошлую, да и в нынешнюю войны, казалось бы, дают более чем достаточно оснований для заявлений типа: армия совершенно разучилась воевать. Это так и не так. Воюет она, конечно, плохо, но ненамного хуже, чем в русско-японскую или советско-финскую, Великую Отечественную и, наконец, афганскую войны. Просто те войны в отличие от чеченской не показывали по телевидению.
Своим путем
Известный русский военный теоретик генерал-майор Александр Незнамов писал о причинах поражения царской армии в русско-японской войне: "И вот одни их видят в возрасте запасных, другие в отдаленности театра войны и недостатке сообщений, третьи - в том, что война была "непонятна массам", четвертые - в особенностях манчжурской природы, пятые во всем винят "генералов", шестые все беды усматривают в "общем укладе государственной жизни России" перед войной". Разве сильно отличаются эти доводы от тех, которые приводятся сейчас в оправдание чеченских неудач? Незнамов тем не менее выделил одну, главную, по его мнению, причину поражения русской армии: "Мы не знаем современной войны". В полной мере эти слова можно отнести и к Советской Армии, многие черты которой унаследовала Российская. Современной она, в том смысле, который вкладывают в это понятие мировая военная наука и практика, не является. В частности, потому, что не отвечает целому ряду критериев, обязательных для всех без исключения современных армий.
Становой хребет любой современной армии - профессиональный младший командный состав, а попросту сержанты-профессионалы, - в нашей армии отсутствует. Этому не перестают удивляться зарубежные военные специалисты. "Советская Армия, - писал известный военный специалист Том Клэнси, - это первая в современной истории армия, которая пытается жить без сержантов". А вот что думает по этому поводу российский генерал, бывший министр обороны Игорь Родионов: "Больно сознавать, но дееспособного института сержантов в нашей армии нет, ибо то, что мы имеем, ни в коей мере не соответствует статусу младшего командного состава. Хоть сколько-нибудь служивший в армии человек должен отчетливо представлять себе, что сержант, призванный в Вооруженные Силы одновременно с рядовым и прошедший кратковременную скомканную подготовку, вряд ли будет авторитетным командиром для солдата. Выполнение же его прямых обязанностей и ответственность за определенный участок работы тяжким бременем ложатся на плечи офицеров... Речь идет об утере естественного связующего звена между офицерами и солдатами".
Отсутствие младшего командного состава усугубляется еще и тем, что Россия остается единственной страной в мире, армия которой комплектуется по экстерриториальному принципу. Военнослужащим не только отказано в праве проходить службу в той области или республике, из которой они были призваны, но даже в праве служить с земляками. А между тем территориальный принцип и принцип "землячества" считаются важнейшими инструментами повышения эффективности вооруженных сил. Не случайно они приняты не только во всех странах с кадрово-призывными и милиционными армиями (когда гражданин, прошедший краткосрочную военную подготовку, хранит дома оружие и форму и в любой момент готов встать в строй), но и рядом стран с добровольческими вооруженными силами. Географические названия английских полков (например, йоркширский, ланкаширский и т.д.) - не только дань традиции, они отражают принцип комплектования этих частей.
Анализируя итоги Второй мировой войны, американцы пришли к выводу, что поразительная стойкость немецких войск, оказывавших упорное сопротивление даже в условиях полного превосходства противника, была в значительной степени обусловлена территориальным принципом комплектования вермахта. Поэтому в 1981 году США начали перевод значительной части вооруженных сил на "полковую" (ее еще называют "когортной") систему, при которой военнослужащие из одного региона страны служат, начиная с учебного центра и вплоть до увольнения, в одном и том же подразделении, входящем в состав соответствующего полка.
В Израиле принцип комплектования приблизительно такой же. Там, например, состав экипажа танка не меняется, как правило, не только в период действительной службы, но и во время сборов в течение всего срока пребывания экипажа в резерве.
Наконец, в отличие от всех развитых стран Министерство обороны в России возглавляет военный, и только Россия имеет не одну, а целых три независимые друг от друга армии - Вооруженные силы Минобороны, Внутренние войска МВД и Федеральная пограничная служба.
Ученая профессия
Однако есть одна главная отличительная черта Российской армии, которая во многом объясняет и ее последние неудачи, и медленное продвижение военной реформы. Ни царская Россия, ни Советский Союз, ни Россия не сумели создать полноценный профессиональный офицерский корпус. Здесь следует оговориться - у нас профессионалом называют человека, владеющего теми или иными специальными навыками и знаниями. На Западе, прежде всего в США, в это слово вкладывают несколько иной смысл. Там непременными атрибутами профессионализма считают компетентность (наличие не только специальных знаний, но и широкого академического образования), чувство ответственности, а также корпоративность (принадлежность к той или иной самоуправляющейся корпоративно-бюрократической структуре). Соответственно устроена и система образования. Она имеет две ступени: широкая либеральная (общекультурная) подготовка и приобретение специальных знаний.
Не случайно эталоном профессионализма на Западе служат так называемые "ученые профессии" - теология, юриспруденция, медицина, - требующие глубокой эрудиции и постоянной интенсивной учебы. Профессионал может успешно применять свои знания, лишь осознавая себя продолжателем некой общей традиции. Услуги, которые он предоставляет обществу, настолько важны, что они во многом определяют существование этого общества. Это налагает на профессионала обязанность предоставлять их по первому требованию общества и в обязательном порядке. Химик, например, с точки зрения американца не есть профессионал, поскольку его деятельность, хотя и полезна для общества, не является жизненно необходимой. В отличие, например, от юриста тот же химик останется химиком, даже если он применит свои знания в антиобщественных целях. Именно обязательства перед обществом и преданность своему призванию составляют главную мотивацию профессионала. Финансовый интерес отступает у него на второй план.
Профессионал обязательно должен обладать "чувством органичного единения" с представителями своего цеха, то есть отчетливо сознавать себя членом группы, руководствующейся собственными критериями эффективности своей деятельности и отделяющей себя от других профессиональных групп и среды непрофессионалов.
Все вышесказанное прямо относится и к профессии военного. Когда-то офицером можно было стать без специальной подготовки, купив, к примеру, патент. Сегодня достичь необходимого уровня мастерства без интенсивной, ни на день не прерывающейся работы невозможно. Профессия офицера - это не ремесло (преимущественно техническое) и не искусство, требующее уникального таланта, который невозможно передать другим. Это сложное интеллектуальное занятие, немыслимое без длительного всестороннего обучения и тренировки. И заключается оно в управлении войсками, осуществляющими вооруженное насилие, а не в применении насилия как такового (стрельба из пулемета, гранатомета или танка - это в основном техническое ремесло). Область военная пересекается с областями права, истории, политики, экономики, социологии, психологии, и овладеть профессией офицера без широкого гуманитарного образования просто невозможно, как и невозможно современному офицеру обойтись без знания естественных наук: химии, физики, биологии.
Американский военный видит в начальнике прежде всего коллегу, который имеет право отдавать приказы не потому, что занимает более высокую должность, а потому, что обладает большими знаниями и опытом. "Власть вышестоящих офицеров предполагает более высокий профессионализм, - пишет в книге "Солдат и власть" известный философ и военный теоретик Самюэль Хантингтон. - Если это не так, командная иерархия проституируется в непрофессиональных целях".
Такая система отношений исключает слепое подчинение. Хрестоматийный сюжет нашей военной прозы: командование, чтобы отвлечь главные силы противника, посылает на верную гибель часть, не сообщив ее командиру об истиной цели операции, - американцу покажется абсурдным. Если в Российской армии невозможна сама постановка вопроса - при каких условиях офицер имеет право не выполнить приказ, то в американской к этой проблеме подходят совершенно по-другому. Коль скоро начальник - просто более опытный и знающий коллега, то заведомо неправильный приказ он может отдать, только если не обладает всей необходимой информацией. Обязанность подчиненного такую информацию до него донести, но, если это по каким-то причинам невозможно (например, нет связи), офицер имеет право приказ не выполнить.
Сумрачный германский гений
Военный профессионализм в современном понимании этого термина - детище прусской военной школы. Принятая в ней после наполеоновских войн система военного образования главное внимание, особенно на первом этапе обучения, уделяла общеобразовательным дисциплинам и развитию аналитических способностей офицера. Постепенно на такую систему перешли все западные страны. При том, что военное дело сделалось сегодня чуть не самой сложной областью человеческой деятельности, в элитных американских военных академиях Вест-Пойнта, Аннаполиса и Колорадо-Спрингс собственно военные дисциплины занимают сравнительно скромное место. Зато по общеобразовательному уровню и престижности своих дипломов выпускники этих академий ни в чем не уступают питомцам самых лучших и дорогих университетов Америки (Гарвардскому, Стэнфордскому или Йельскому).
Прусские реформаторы в начале прошлого века не только установили профессиональные критерии допуска в офицерский корпус - они ввели незыблемые правила, регулирующие продвижение офицера по службе. В частности, ни один офицер не мог получить повышение без сдачи весьма строгих экзаменов (письменных, устных, полевых и т.д.).
Такая система принята сейчас во всех западных армиях, в частности в американской. Там для получения звания или должности, кроме экзаменов, необходимо пройти еще и жесткий конкурсный отбор. Блат, перескакивание через несколько ступенек служебной лестницы в армии США практически исключены. Нельзя себе представить, чтобы самый распрекрасный генерал-десантник, который никогда не командовал армейскими объединениями и не имеет опыта организации совместных операций различных видов вооруженных сил, занял в Америке высшую должность в военной иерархии, как это было в России с Павлом Грачевым.
Непременным условием успешной военной карьеры в Пруссии являлось самообразование. От офицера требовалось изучение иностранных языков, подготовка переводов и обзоров иностранной военной литературы. Прусский генштаб в централизованном порядке готовил и рассылал в войска реферативные обзоры иностранных военных газет, журналов и слушаний по военным и политическим вопросам в парламентах разных стран. Офицеров, особенно генштабистов, регулярно посылали за границу для изучения иностранного опыта.
Чтобы офицер мог отвечать столь высоким требованиям, его надо было освободить от всяческой рутины, в частности, от подготовки и переподготовки призывного контингента. Для этого в Пруссии был создан многочисленный, привилегированный, профессиональный унтер-офицерский корпус. Так возникла классическая немецкая военная школа, лишенная эмоциональных порывов, бессмысленного героизма, аморфных и неконкретных с профессиональной точки зрения идеологических догм и партийных пристрастий.
Россия после позора Крымской войны (насчитывавшая тогда почти 2,3 млн. человек Российская армия потерпела сокрушительное поражение от стотысячного десанта англо-французских войск, удаленного на тысячи километров от баз снабжения) также волей-неволей должна была заняться реформированием армии. Генерал Дмитрий Милютин, назначенный императором Александром II в 1861 году военным министром, не только ввел порядок, при котором непременным условием присвоения офицерского звания стало получение военного образования, но и реформировал всю систему последнего.
Старые кадетские корпуса с их культом шагистики были упразднены. Вместо них Милютин создал военные гимназии, укомплектованные гражданскими преподавателями. Упор в этих учебных заведениях делался на гуманитарные и естественные науки. Выпускники военных гимназий получали право на поступление в тогда же созданные военные училища, где, кроме собственно военных предметов, большое внимание уделялось иностранным языкам, литературе и естественным наукам.
С 1874 г. Милютин разрешил принимать во все юнкерские (они давали более упрощенное военное образование) и некоторые военные училища представителей не только дворянского, но и других сословий, включая крестьянское. Целью Милютина было создание разносторонне образованного, социально ответственного офицерского корпуса, способного возглавить массовую призывную армию, представляющую все слои общества.
Реформы Милютина были первой и, к сожалению, последней попыткой построить российский офицерский корпус в соответствии с принципами военного профессионализма. Вступивший на престол в 1881 году Александр III уволил министра-реформатора и фактически вернул офицерский корпус в дореформенное состояние. В частности, возрожденные кадетские корпуса и военные училища опять стали доступны практически только дворянам. Это незамедлительно сказалось на уровне профессионализма офицеров, так как служебный рост вновь стал определяться не способностями и образованием, а знатностью и близостью ко двору.
После революции и гражданской войны качество подготовки офицерского (командирского) состава по сравнению даже с дореволюционным периодом резко упало. В 20-30-е годы в военные училища шла молодежь, не имевшая полного среднего образования, а во время Второй мировой войны в них вообще набирали без всяких конкурсов юношей после семилетки, зачастую сельской. Низкое качество подготовки пытались компенсировать массовостью. К 1940 г. число военных училищ возросло до 203, в них обучалось около 240 тысяч курсантов.
В Великую Отечественную войну Красная армия вступила, имея 680 тысяч офицеров, и только в первый месяц войны было призвано из запаса еще 680 тысяч. При этом в гитлеровском вермахте (на всех фронтах) на 1 декабря 1941 г. насчитывалось всего 148 тысяч офицеров, из них лишь 23 тысячи - кадровых. Неудивительно, что и потери советского офицерского корпуса оказались чудовищными. По данным академика Александра Яковлева, только лейтенантов погибло 924 тысячи.
Повернувшись назад
В послевоенные годы качество подготовки офицеров существенно не повысилось. Значительно возросла лишь продолжительность обучения. В частности, были созданы высшие общевойсковые училища с 4-5-летним курсом. Однако в их программах присутствовали почти исключительно военные и военно-технические дисциплины, а преподавание строилось на сильно приукрашенном опыте Великой Отечественной войны. Мировой опыт военного строительства игнорировался, курсанты были лишены возможности изучать иностранную военную литературу, преподавание языков велось формально, задача развить у будущих офицеров умение самостоятельно мыслить и принимать решения фактически не ставилась.
"Удивительно, но армия наша, как и двадцать лет назад, живет в основном опытом Великой Отечественной войны, - говорил в 1997 году нынешний министр обороны Игорь Сергеев. - Словно бы не было десятилетней войны в Афганистане, недавних событий в Чечне. Однако опыт "послевоенных" войн не обобщен. Он не внедряется в войска, забывается...
В ту пору, когда я учился в академии Генштаба, на занятиях командирские решения не обосновывались, а выбирались. Как бы предполагалось, что в любом случае есть единственно верное решение, которое слушатель должен найти. А ведь академия - особенно академия Генштаба - должна учить людей мыслить. Мыслить самостоятельно, нешаблонно".
Конечно, помимо формального образования существуют еще и самообразование, боевой опыт, так что во все времена русская армия имела немало высококласных офицеров, однако, как правило, не они определяли ее лицо.
Войны в Чечне, особенно первая, адекватно отразили уровень профессионализма российского офицерского корпуса. Многие действия армии на Северном Кавказе свидетельствуют о поразительной некомпетентности военачальников, полной их неспособности извлекать уроки из поражений. До начала второй войны в Чечне большинство генералов вообще предпочитало не вспоминать об уроках первой кампании. Так, заместитель начальника Главного управления кадров Минобороны генерал-полковник Валентин Яковлев летом 1995 года на научно-теоретической конференции прямо заявил, что опыт чеченской войны нетипичный и потому в военных вузах России изучаться не будет.
А ведь обе битвы за Грозный (в январе 1995-го и в августе 1996-го), разгром под Ярыш-марды 16 апреля 1996 года колонны 245-го полка, когда 199 человек на 39 единицах бронетехники без единого ответного выстрела дали себя уничтожить горстке моджахедов (не более 30 человек), безусловно, требуют осмысления. Иначе все жертвы, и без того чрезмерные, теряют всякий смысл.
Все повторяется. При взятии столицы Третьего рейха советские войска потеряли почти 80 000 человек убитыми и около 300 000 ранеными - цифры чудовищные и ничем не оправданные. В тот же Афганистан ввели войска, почти целиком состоявшие из набранных в соседних среднеазиатских республиках резервистов, не прошедших сколько-нибудь серьезной подготовки. Погибших тогда было относительно немного только потому, что на начальном этапе афганцы почти не оказывали сопротивления советским частям.
И в Чечне наша армия училась воевать уже в ходе боевых действий, неся огромные потери. Причем, учитывая особый, во многом внеисторический путь ее становления, нельзя не признать, что действовала она там не так уж и плохо, уж во всяком случае не хуже, чем в прошлые войны.
Куда ж нам плыть
К сожалению, рассчитывать, что Российская армия может быть за короткий срок перестроена в соответствии с требованиями профессионализма, не приходится. Появись у нас сегодня система военного образования, отвечающая мировым стандартам, качественный офицерский корпус страна получила бы не ранее чем лет через пятнадцать-двадцать. А ведь сейчас в армии нет даже понимания того, что она находится в стороне от магистрального пути развития военного дела и что основные постулаты военного профессионализма носят универсальный характер и не знают национальных границ. Военная реформа потому и буксует, что ни президент, ни правительство, ни сами военные просто не знают, что делать с армией и оборонной промышленностью в новых экономических и политических условиях.
"Армия, - писал в начале 30-х тогда еще никому неизвестный французский офицер Шарль де Голль, - должна быть не такой, к какой мы привыкли, а такой, какая нам нужна". Несмотря на всю очевидность этой формулы, следовать ей Россия до сего времени упорно отказывалась. Если она и дальше будет игнорировать базовые принципы военного строительства, ее армия из защитницы Отечества окончательно превратится в тяжелую для него обузу. Да еще с гигантским разрушительным потенциалом.
Виталий Шлыков - бывший заместитель председателя Государственного комитета по оборонным вопросам РСФСР и РФ.