Оригинал материала
Северное зияние
Традиционный деревенский уклад Прионежья не выдержал испытания капитализмом
(Фото: Александр Сорин)
"А это дом купцов Урываевых, построен в начале прошлого века", - директор Каргопольского музея-заповедника Лидия Ивановна Севостьянова показывает город столичным журналистам. Каргополь - один из старейших городов русского Севера - замечательно красив. Он стоит на реке Онеге, деревянный, с бесчисленными каменными храмами. (Речь, конечно, о старой части: окраины - они везде окраины.) Жители Каргополя отмечали 850-летие своего города на год раньше, чем москвичи. На самом деле из пояснений смущенных сотрудников музея можно понять, что дата основания, 1146-й, взята почти с потолка, но археологи вроде бы подтверждают: в XII веке здесь было славянское поселение. Правда, свой нынешний облик он приобрел в конце XVIII - начале XIX века: очередной пожар практически разрушил деревянный город, пощадив лишь каменные храмы, и Екатерина Вторая специально прислала в Каргополь план его новой регулярной застройки, наподобие Санкт-Петербурга. Урываевский дом, получается, один из старейших. Довольно большой двухэтажный дом с мезонином, изрядно вросший в землю и крашенный в красновато-коричневый цвет (северные дома обычно не красили, деревни вдоль Онеги - сплошь темные бревенчатые, но в самом Каргополе почему-то все старые дома крашеные). "А что там сейчас?" - "Наследники живут". Лидия Ивановна как будто даже удивляется вопросу, словно у нас в России так заведено, чтобы в доме XIX века проживали законные наследники. "Им что, вернули собственность?" - "Почему "вернули"? Никто не отбирал".
Внучку купца 2-й гильдии Урываева зовут Нина Александровна. Подвижная, гостеприимная хозяйка охотно принимает гостей: "Осторожно поднимайтесь, лестница крутая. Я девочкой думала - удобнее лестницы не бывает, а под старость почувствовала... Вот здесь гостиная. Сундучок - бабушкин, с приданым. Бабушка любила-то другого, крестьянина любила, но дедушка посватался, ей родители велели за купца идти. Но потом уж не жалела - дедушка сердце ее покорил. Вам нравится наша печка? Все, кто приходит, печкой восхищаются. Она еще при прадедушке сложена была". Нина Александровна сама толком не знает, почему при большевиках на их дом ни разу не покусились: "Может, потому, что дедушка умер еще до революции". Пока хозяйка возится с самоваром (настоящим, с трубой, небось, тоже от бабушки остался), мне, чтоб скучно не было, предлагают почитать рукопись: воспоминания ее отца. Отец Нины Александровны, Александр Попов, крестьянский сын, закончил в своей Андреевке (километрах в двадцати от Каргополя) церковно-приходское училище, так что смолоду был грамотным, и в армии, куда его призвали в августе 1914-го, стал писарем. Воспоминания - толстенная тетрадка, исписанная убористым писарским почерком, бесхитростная летопись свидетеля века, каргопольского обывателя, - охватывают всю его жизнь с того момента, как он себя помнит. Я открыла тетрадку наугад - открылся 17-й год.
В советское время храмы охранялись хотя бы как складские помещения, теперь они бесхозные. Для реставрации уникальной деревянной Покровской церкви в Лядинах каргопольский музей-заповедник деньги все-таки нашел. (Фото: Александр Сорин)
Веселое время
В 1917 году воинская часть, к которой был приписан Александр Попов, оказалась в Румынии. Осенью наш герой получил отпуск, отправился в родную деревню. Как добрался до родных мест, ему пришла из части телеграмма - не возвращайся, дескать, нас румыны угоняют в плен. В ноябре 17-го, вспоминает Попов, он явился к военному коменданту в Каргополь, и тот распорядился: поступаешь, писарь, в мое распоряжение. "А время, - вспоминает Александр ноябрь 17-го года, - было веселое. Каждый день в городе в клубе шли маскарады", на одном из которых "состоялось знакомство с Лелечкой Урываевой, дочерью покойного купца 2-й гильдии". И вся первая половина 1918 года - ухаживания за Лелечкой. Потом - предложение руки и сердца. Лелечка сразу сказала: "Согласна", но потребовала, "чтобы все было по-христиански", чтобы Сашенька пошел к матушке, представился, сделал несколько визитов, а уж потом просил руки. Осенью они наконец повенчались. И все записи про Лелечку, про чувства нежные, про большой дом с мезонином, в который ему суждено вселиться и в котором я теперь читаю его воспоминания... Словно на дворе не 18-й, словно нет ни большевиков, ни ЧК, ни гражданской войны, холода и голода.
Хозяйка вносит закипевший самовар, пьем чай с малиновым вареньем, ватрушками и калитками (пресное тесто с картошкой - жители Архангельской губернии, кажется, позаимствовали это блюдо у карелов) и рассматриваем фотографии: "Бабушка с дедушкой. Мама с папой незадолго до венчания. Бабушка с сестрами - у бабушки было три сестры, и у мамы три сестры". - "Как сложилась судьба отца?" - "Он выучился, адвокатом был. Уж когда на пенсию вышел, его все равно люди приглашали как защитника... Прожил сто один год, царствие ему небесное. Стал почетным гражданином Каргополя". Крестьянский сын, купеческий зять, адвокат, домовладелец, почетный гражданин... "Может, у вас и советской власти не было? Может, она только в страшном сне приснилась?" - "Была, была советская власть", - с улыбкой, но убежденно отзывается Нина Александровна. Ей ли, всю жизнь проработавшей школьной учительницей, сомневаться в существовании советской власти!
Поговорив со стариками в Каргополе и проехавшись потом по деревням, я убедилась: в здешних краях советская власть была "вегетарианской". Во всяком случае, жутких историй о коллективизации, хотя бы отчасти сопоставимых с тем, что рассказывают в Воронежской или Смоленской областях, не услышишь. "Отец поначалу не больно-то хотел в колхоз, а потом, как налоги на частников сделали, дак и пошел" - самый страшный рассказ. Некого было раскулачивать: в семьях максимум по две коровы. Земли скудные, не развернешься. И церкви в этих краях пощадили: кресты кое-где посшибали, но сами храмы рушить не стали, приспособили под склады. А для поколения Нины Александровны советская власть помнится не тем, что раскулачивала, а тем, что платила пенсию, на которую хоть как-то можно было жить. Сейчас приходится туго: огород, конечно, выручает, есть-пить хватает, но на то, чтобы дом привести в порядок, решительно нет средств. Первый этаж в полном запустении. Раньше она сдавала там комнату - главным образом, чтобы зимой внизу топили, а то наверху, как ни топи, все равно холодно. Однако жилица, что снимала комнату, два года назад утонула, бедная, в Онеге. И теперь больше сдать некому: Нина Александровна согласна только на приличных жильцов, а таких где найдешь, тихих да благонравных? Так что они с дедом зимой ютятся в одной маленькой комнате, которую только могут как следует протопить. А большая гостиная, где в основном собраны старые вещи, - это "чтоб показать, если кто придет". (На Севере в крестьянских домах так всегда и жили: летом - во всем доме, а зимой все от мала до велика сбивались в одну комнатушку. В купеческих семьях могли позволить себе протопить оба этажа.) Дочка Нины Александровны написала проект в Фонд Сороса: сделать из урываевского дома что-то вроде постоялого двора и одновременно музея купеческого быта, где хозяева были бы и экскурсоводами. Однако грант под это выбить не удалось.
Вокруг деревянного Каргополя - серые блочные трехэтажки. Была, была в Каргополе советская власть. Потому что есть следы ее крушения: рядом с этими трехэтажками аккуратно сложенные дрова. С тех пор как город платит сам за отопление муниципального жилья, температура в квартирах зимой - градусов 7-10. А зимы в Архангельской области долгие. Люди помучились-помучились, да и сложили печки, одну над другой, с первого по третий этаж. Женщины теперь говорят, что с печкой даже лучше: и готовить на ней - вкуснее получается, и уютнее в доме. А вот без электричества жить так и не привыкли. Вообще-то каргопольцы считают, что им еще повезло: насовсем свет еще ни разу не отключали, только "веерные" с осени по весну. "При керосинке - нормально. Хуже всего, что холодильник вырубается".
Внутреннее убранство Лядинской церкви. (Фото: Александр Сорин)
Умирающая красота
Постсоветская разруха коснулась, как ни странно, и храмов. Раньше их охраняли как складские помещения, а теперь они оказались вроде как бесхозными. Местные власти думали было передать их церкви... Но в Каргополе, к примеру, из 17 храмов один действующий. Другая церковь, хорошенькая, как игрушка, теперь "отданная верующим", стоит без дела: во-первых, в ней печки нет, и зимой там такая холодина, что служить невозможно, во-вторых, на двенадцатитысячный Каргополь, как оказывается, и одного храма за глаза хватает, тесновато бывает разве что по праздникам, когда из окрестных деревень съезжаются. Вообще окрестным храмам, в том числе изумительным деревенским, деревянным, судьба уготована незавидная. Ни у района, ни у музея, разумеется, нет денег, чтобы проводить работы по их сохранению. А приход с единственной действующей церковью обошелся вполне по-варварски: купола покрыли оцинкованным железом, а вместо традиционных на Севере деревянных крестов приляпали позолоченные. Церковь эта в Каргополе как чужая.
В деревнях о храмах и вовсе позаботиться некому. Разве что в большой деревне Конево, например, куда еще в 70-е годы свезли крестьян из окрестных "неперспективных" деревень, прихожане смогли своими силами подновить церковь, нанять смотрителя, пригласили из города священника, чтоб служил по праздникам. Для уникальной деревянной церкви в Лядинах (это несколько деревень километрах в шести от Каргополя, составлявших старинную волость), слава богу, Каргопольский музей-заповедник нашел деньги на реставрацию. Но после реставрации встанут все те же проблемы. А в маленьких деревушках, где осталось по нескольку семей или одиноких старушек да дачники летом наезжают, церквушки уж точно обречены. Главный их враг - подростки. У деревенских парней летом, когда приезжают на дачу городские сверстники с плейерами и дисками, наступает сезон тусовок. Тусоваться предпочитают в церквах - это считается "круто". Потусуются-потусуются, да с перепоя и не потушат разведенный в храме костерок. Ничейное легко горит.
На современном русском Севере не так, как в Центральной России, здесь человек не портит пейзаж: бревенчатые деревни, стоящие лицом к реке, деревянные колокольни организуют пространство - убери их, станет голо и скучно. Но людей в этих живописных деревушках - кот наплакал. Плывешь от Каргополя вниз по Онеге, пара больших обитаемых деревень попадется, а в остальных - где три, где восемь семей. Много и напрочь вымерших деревушек: ни жильцов, ни даже дачников.
Основательный дом с резным карнизом и характерным для здешних мест "солнцем" на фронтоне, и дата: 1887. (В этих краях часто встретишь крестьянские дома с датой строительства - много было грамотных крестьян.) Хозяин степенно здоровается и тотчас ставит самовар. "Кто же такой красивый дом построил?" - "Егор Степанович". - "А он кем был?" - "Крестьянином был. Еще печи в деревнях складывал. А мне прадедом доводился". Все в этом доме "по-христиански", то есть "как положено": скобленый некрашеный пол, чистота - залюбуешься, икона в красном углу. (Без иконы не видела ни одного крестьянского дома. Там же порой висят яркие вырезки из журналов или календарики. А однажды на месте иконы мы обнаружили забранную в оклад репродукцию Сикстинской мадонны.) На Севере не было крепостного права, отсюда, наверное, в людях это чувство собственного достоинства, которого нет ни в средней полосе, ни на юге России: представляются только по имени-отчеству, дом свой все, кроме совсем уж немощных стариков, содержат в чистоте, и даже традиционные русские сортиры здесь почему-то не пахнут. Но долго ли продержатся эти дома?
С берега видно - красивый дом. Дверь открыта, никого нет. Иконы висят, семейные фотографии по стенам, даже старинный станок, на котором ткали ковровые дорожки, так и брошен, заправленный нитями, - а люди не живут. Хозяин умер пару лет назад, хозяйка с месяц как тяжело заболела, и сын с невесткой забрали ее к себе, в большую обитаемую деревню. Потому в доме еще ничего и не украдено, что все случилось недавно. Будь деревенька Подгорье хоть чуть более населенной, все растащили бы вмиг. Но здесь всего два инвалида: восьмидесятилетняя бабушка Настя, давно уже не выходящая из дому, и пятидесятилетний Виктор Песов, который в свое время работал в знаменитом Челябинске-70 и там получил инвалидность. Виктора тогда бросила жена и выписала из квартиры, а государство назначило мизерную пенсию, и он, оставшись без кола, двора и средств к существованию, по его выражению "ушел от мира" - вернулся в деревню, в дом, где родился. Выживает он за счет огорода, да еще Настю прикармливает - он единственный, кому та открывает дверь. От Виктора мы и узнали про хозяйку брошенного дома. Он печально добавил, что дому все равно не жить: из других деревень придут - разграбят.
"Небеса" Владимирской церкви в деревне Бережная Дубрава. (Фото: Александр Сорин)
Нравы
В здешних деревнях, как и век назад, хозяин, уходя из дому, просто подпирает дверь палкой - дескать, не входите, меня нет дома. Но вообще-то на Севере сейчас воруют, и еще как. В деревне Бережная Дубрава, наверное, с десяток семей живут постоянно и еще столько же наезжает летом. "Чем люди живут?" - пытаю старожилов. "Воровством живут, - попросту отвечает бабушка-дачница, что приезжает из Архангельска на лето покопаться в огороде. - Осенью съезжаю - одни стены должна оставить. Что забуду - все украдут. А нынешней зимой и провода поснимали". Бабушка знает, кто в деревне ворует. И Иван Андреевич, бывший шофер МТС, у которого украли мотоцикл, тоже знает. Все знают, но с воришками, которые преспокойно живут в деревне, здороваться не перестанут.
Наталья Тормосова, научный сотрудник Каргопольского музея, сама родом из деревни, рассказала: у нее на родине восемнадцатилетний парень обворовал магазин и пырнул ножом бабушку-соседку, которая оказалась нечаянной свидетельницей его подвига. Бабушка, к счастью, осталась жива, но болела долго. Так вот, когда прокуратура приехала разбираться, вся деревня как один встала за парня горой. Хоть и знали: парень никчемный, с малых лет пьюха и безобразник, многие в деревне от его художеств страдали. Добро бы "отмазали" от тюрьмы, но сами хоть как-то наказали: это для традиционного "мира" вещь вполне принятая. Нет - простили и воровство, и поножовщину. Я спросила Тормосову: "А что такого нужно сделать, чтобы деревня тебя отвергла?" Наташа, подумав, ответила: "Ничего". Пить, бездельничать, воровать, бросить в роддоме ребенка или без помощи старика-отца - всего этого недостаточно, чтобы испортить отношения с односельчанами.
Деревня Красное, к примеру, стоит через речку от ближайшего фельдшерского пункта. И в одной из оставшихся девяти семей даже есть телефон. Но его счастливые владельцы не пускают звонить фельдшеру: что бы ни случилось - у ребенка температура за сорок, травма, аппендицит - переправляйся за речку сам. Телефонных хозяев в деревне осуждают, но выпить с ними при случае не отказываются. (Где-нибудь на Кавказе, неважно, в Чечне или в Армении, такие люди очень быстро вынуждены были бы покинуть деревню или даже городской квартал.) То ли эта безбрежная терпимость - результат распада традиционного уклада, то ли этот уклад изначально такой терпимый, что легко распадается?
Каргополь - один из старейших городов русского севера - и сегодня остается деревянным городом с бесчисленными каменными храмами. Набережная Каргополя. Благовещенская церковь XVII века. (Фото: Александр Сорин)
Не вписались
Обитаемые деревни тоже трудно назвать в полном смысле живыми: у людей практически нет работы и совсем нет перспектив. Совхоз, центральная усадьба которого в деревне Архангело, единственный на всю округу считается хорошим: там даже зарплату людям платят. Но рачительный и хваткий директор совхоза честно говорит, что половину работников уже уволил "по сокращению" и надо бы по-хорошему из оставшихся еще половину сократить - работы на 500 человек нету. Однако увольнять тоже не годится - деваться людям некуда. Встречаю у колодца симпатичного трезвого мужика лет под сорок, интересуюсь, кем работает. "Я так-то в совхозе числюсь, - отвечает, - но ферму закрыли, мне и делать нечего. Вот, говорят, может, опять откроют. Я ведь бригадиром был-то". В ожидании "может, откроют" коротают жизнь на огороде и со своей коровой многие местные жители. Молодые уже и не ждут ничего, кроме разве что приезда городских сверстников: послушать музыку, потрепаться. Они, конечно, уехали бы от такой жизни, если б было куда: город Каргополь тоже живет своими огородами и коровой, да и в Архангельске им с их сельским образованием работы сейчас не найти.
А ждать здесь и деревенским работягам нечего: в здешнем климате сельское хозяйство вряд ли может быть рентабельным. Не случайно тут не заводятся фермеры. Нашелся один на всю округу - одиннадцать коров держит, но, строго говоря, никакой он не фермер, не капиталист, а просто крестьянин-мученик: за десять лет ни рубля не вложил в производство - все, что удается заработать с продажи молока, уходит на то, чтобы кое-как кормить и одевать семью. Здесь и в досоветские времена сельского капитализма не было, потому сравнительно бескровно и прошла коллективизация. Первым серьезным ударом по северному крестьянскому укладу, насколько можно судить по рассказам старожилов, стала не коллективизация, а переселение неперспективных деревень. Именно тогда начали гнить и зарастать быльем старые деревушки, многие перестали держать корову - от родных покосов уехали, а в райцентрах их на всех не хватало. Старики уверяют, что именно с тех пор всяческие безобразия пошли и воровство. Второй и, видимо, смертельный удар деревня получила при переходе от социализма к рынку. И тогда стало ясно, что "перспективных" деревень на Севере нет.
В деревнях катастрофически мало детей. Мало детей, значит, закрываются школы - оставшимся детишкам нормального образования уже не получить. Надежда Максимовна, бабушка девятилетнего Сережи из деревни Красное, чуть не плачет: "Школа за речкой, девятилетка, да мы все боимся, не закрыли бы. В том году мальчик во втором учился, но их в классе всего трое было, так их с первым объединили. А нынче в первый вообще один ребеночек пошел - так говорят, первый, второй и третий будут вместе учиться. И не высказать, как учительниц жалко. Ведь училище кончали либо институт, а теперь без работы останутся". По прогнозам главы администрации Архангело Владимира Михайловича Шушерина, через два-три года как минимум треть сельских учителей лишится работы.
В местных деревнях спокон веку процветали ремесла - видимо, следствие бесконечных зим. До сих пор в обитаемой деревне любой покажет, где живет резчик по дереву, где плетут корзины и игрушки из бересты. Галина Александровна Моисеева из Архангело с гордостью демонстрирует рамочки и доски, сделанные мужем. "Он и карнизы соседям вырезает". - "За сколько?" Пятидесятилетняя женщина безумно смущается: "Ой, да сколько дадут. Денег-то у людей нету. Дак он и так вырежет". Пока мы беседуем, к самой Галине Александровне пришли просить капустной рассады - она нипочем не желала назвать цену: "Дак сколько дадите, мне не жалко".
В деревне Конево молодой мастер Сергей Шеметов организовал даже мастерскую плетельщиков бересты. Сережа учился берестяному делу у знаменитого местного мастера и теперь занимается с подростками. Не в пример Моисеевым он охотно продает свои и детские поделки: солонки, хлебницы, туеса. В основном заказывают такие штучки в городах - Архангельске и более близком Плесецке. Хотя товар идет совсем по дешевке (берестяная солонка 10 рублей), Сергей уверяет, что в принципе берестяным плетением можно было бы прокормиться, однако "художник не должен гнать поток, он тогда перестает быть художником". Сам он зарабатывает на жизнь на бензозаправке и своих учеников ориентирует на то, чтобы относиться к бересте не как к заработку, а как к искусству. Он показывал мне свои почти модернистские композиции: "Это не на продажу. Меня за это ругают, говорят, надо делать традиционные вещи. А чего тут плохого? Мне так захотелось - я так и сплел".
В доме тети Клавы из деревни Пильдеево "все, как положено" в здешних местах: чистота, скобленый некрашеный пол, иконы в красном углу, самовар на столе. (Фото: Александр Сорин)
Здешние мастера - люди, не приспособленные к рынку. Впрочем, и рынок сбыта подобных изделий так узок, что не развернешься. Единственный встретившийся мне в этих краях ремесленник, мечтавший получать за свою работу "приличные бабки", тоже ничего не смог заработать: "По цене, которую я ставлю, никто не берет. А поставлю за какую берут, ничего не выигрываю".
Теоретически край мог бы спастись туризмом. Тогда нашлось бы применение и заброшенным церквам, и мастерам с их "народными изделиями", и бабушкам, которые еще могут спеть местные частушки. Здешняя интеллигенция - все тот же Каргопольский музей, - понимая это, пытается нащупать туристские перспективы. Для выяснения туристского ресурса организовали пробный спуск по Онеге (деньги на это выбили у Сороса) и еще раз обозрели то, чем располагают: красоту и запустение. Замкнутый круг: в запустение и бедность туриста не повезешь, а для преодоления бедности нужен как раз турист. Вообще-то в Каргополе и в Лядинах туристы случаются. В основном это школьники из Москвы, Питера, Архангельска. Но ездят и семьями, и компаниями. Однако это все турист небогатый: школьные учителя, вузовские преподаватели, коллеги-музейщики - словом, не те, кто сможет по-настоящему платить за услуги и сувениры. Во-вторых, маршрута Каргополь - Лядины явно недостаточно, чтобы спасти от разрушения хотя бы Каргопольский район. Можно, конечно, мечтать, что найдется вдруг богатый и истовый патриот здешних мест, который, осознавая всю меру риска, вложит бешеные деньги в развитие туристской инфраструктуры и рекламы. И тогда сюда потянутся финны-шведы, а за ними богатые питерцы и москвичи... Но ведь понятно, сколь малоправдоподобно такое развитие событий.
Особенно обидно, что, когда с берегов Онеги окончательно исчезнут деревни, там вырастет не лес - берега позарастут крапивой, осокой и мелким мерзким кустарником.
В северных деревнях закрываются школы. Оставшимся детям придется либо жить без среднего образования, либо уезжать в город. (Фото: Александр Сорин)