Оригинал материала
Спросите наши души
Для чиновников и военных сохранение лица оказалось важнее, чем борьба за жизни моряков. Таков первый итог трагедии в Баренцевом море
В то время как члены семей подводников "Курска" со всей страны стремились в Мурманск и Североморск в надежде на успех спасательной операции, их президент проводил отпуск на Черном море. Появившийся перед телекамерами отдохнувший и загорелый Владимир Путин невнятно и путанно говорил о критическом положении, в котором оказалась подлодка, но не обратился ни с единым словом к теряющим надежду родственникам моряков. (Фото: АР)
Все свелось к двум словам — "может быть". Они назойливо свербят в мозгу. От них никак не удается отделаться, да и не хочется. Может быть, стук изнутри прекратился, потому что моряки экономят воздух и силы. Может быть, спасатели успеют, и кого-то удастся откачать. Может быть...
Не хочется верить, что погибли все. Хочется верить, что не бывает отчаянных ситуаций, а бывают отчаявшиеся люди. Потому что агония "Курска" стала осязаемой. Мороз бежит по коже, стоит лишь подумать о последних часах тех, кто выжил при аварии и ждал помощи, задыхаясь в темноте и тишине.
На стометровой глубине остались живые люди. И они должны быть спасены. Любой ценой. Общество — российское и не только — среагировало на трагедию, разыгравшуюся в Баренцевом море, точно так же, как на чернобыльскую аварию или на землетрясение в Армении.
Забытое ощущение полного единения. Разговоры незнакомых людей вполголоса в метро и троллейбусах, отчаянные звонки на радио с отчаянными проектами спасения моряков, заключенных в титановую тюрьму, звонки друзей из-за границы: "Ну что? Как там?" И судорожное вглядывание в каждую новую телекартинку, боязнь пропустить новое сообщение ведущих, связанное с подлодкой. Впрочем, других новостей на телеэкране почти нет.
И полное отчуждение от этого народа власти, ее бездушие на всех этажах и на всех широтах — от курортного Сочи до чиновной Москвы, от штаба ВМФ до провинциального Североморска. Когда несмотря на все приличествующие случаю слова и заверения мы ощущаем черствость — особенно чудовищную на фоне картин происходящего внутри лодки, которые рисует воображение, — а также безразличие и холод, исходящие от официальных лиц. Холодок страха. Каждый чиновник — и пресс-секретарь ВМФ Игорь Дыгало, основной тактической задачей которого было одно — ничего не сказать конкретного и ничего не прояснить; и адмирал Куроедов, с самого начала поставивший крест на своих моряках, но приличия ради все отодвигавший дату, когда, по его мнению, закончится кислород на лодке; и вице-премьер Илья Клебанов, который совещание с академиками в солнечном Дагомысе счел более важным делом, нежели непосредственное руководство спасательной операцией на севере, — каждый чиновник, как бы он ни действовал, что бы ни говорил, в голове своей проворачивал только одну мысль: "Что будет со мной потом, когда все кончится?". Потому они врали, путались в показаниях, но не краснели.
Начальственный кортеж красиво и четко промчался в прошлый четверг по улицам Североморска. Мощные бронированные машины свезли чиновников на совещание. Совещание, запоздавшее не на четыре дня — на всю жизнь. Так бы красиво и четко организовать спасение, как проезд кортежа. Но собравшимся мешал страх. Страх потерять свое кресло, свои погоны. И потому обсуждали не спасение людей, а причины аварии: лодка столкнулась с посторонним предметом или взорвалась изнутри. Честь мундира военных и гражданских оказалась дороже, чем жизни 118 подводников.
А президент? Кого он боялся? Какого начальства? Ведь ему вовсе не нужно думать о том, что будет после. Он-то может поступать так, как велят сердце, совесть и честь. Или он считает, что не надо мешать спасателям, что лишний начальник — помеха? Или решил, что его появление на публике посеет ненужную панику? Или он действительно верил в то, что у военных все под контролем и они не нуждаются в западной помощи? Самое страшное предположение, что он, как и все мы, просто не знал, что делать, а потому выжидал.
"Первым моим желанием было вылететь на место затопления атомной подводной лодки, — заявил Владимир Путин журналистам лишь в пятницу. — Но я удержался и думаю, что поступил правильно".
Но есть факт: Путин отправился отдыхать в Сочи, наверняка уже зная о случившемся. Он продолжал там оставаться даже после того, как информация об аварии стала достоянием общественности. Он подписывал разные важные государственные бумаги, встречался с коллегами и подчиненными и рассекал Черное море на скутере. Он демонстративно всю неделю занимался проблемами науки и подготовкой к саммиту СНГ, как будто не было и нет задач важнее и дел насущней (спасибо, что встречу глав Содружества сократили хотя бы на культурно-развлекательную программу). Только после этого президент засобирался в Москву.
Пожалуй, Путин был прав, когда удержался от броска на север. Президенту вовсе не нужно было десантироваться на палубу крейсера "Петр Великий", а потом напряженно всматриваться в бездну перед телекамерой РТР (государственное телевидение оказалось единственным средством информации, допущенным в эпицентр спасательных работ; две сотни журналистов, примчавшихся в Мурманск, были лишены почти всякой информации и даже возможности попасть в собственно Североморск).
Но что ему стоило обратиться к нации — не на ходу, с улыбающейся свитой на заднем плане, и не через четыре дня после аварии, а сразу. И вместо невнятицы о "критическом" положении (потом каждый чиновник счел нужным повторить это слово) и о том, что делается все необходимое, сказать проникновенные слова не только нам, но и в первую очередь несчастным родственникам заживо погребенных.
Что стоило сразу же вернуться в Кремль? Шредеру тоже, наверное, было не с руки возвращаться с Майорки на молебен по погибшим в "Конкорде" соотечественникам.
Что стоило позвонить всем государственным мужам, столь очарованным русским президентом на Окинаве? И сделать это сразу, а не на четвертые сутки трагедии, когда российский президент разрешил-таки военным принять западную помощь.
И продемонстрировать всем, что для страны главное — люди, переставшие наконец быть "человеческим фактором", и мы море вычерпаем, до самого ила, потратим весь военный бюджет следующего года на то, чтобы спасти хотя бы единственного выжившего. Но Путин ничего этого не сделал. Для него люди — на третьем месте.
"Первым моим вопросом был — как обстоит ситуация с ядерной энергетикой", — пересказал Владимир Путин журналистам в прошлую пятницу свой разговор с министром обороны Сергеевым. Следующий вопрос, по словам президента, касался шансов на спасение боевой техники. Потом — об экипаже.
Увы, все по-советски. Как и раньше, до последнего пытаемся скрыть все, что можно скрыть. Словно на недавней встрече в Кремле Михаил Горбачев поделился с президентом опытом проведения первомайских демонстраций в Киеве, обдуваемых свежим чернобыльским ветерком...