«Хроноп». «Шахунья»

2 октября исполняется год с момента, когда журналистка и главный редактор нижегородского издания Koza Press Ирина Славина совершила акт самосожжения в знак протеста против уничтожения свободной прессы и постоянного давления властей на саму журналистку и ее семью. «В моей смерти прошу винить Российскую Федерацию», — написала Ирина в своем фейсбуке, прежде чем поджечь себя у здания Нижегородского ГУВД. Год спустя земляки Славиной — Вадим Демидов и его группа «Хроноп» выпускают песню «Шахунья» в память о трагически погибшей журналистке.

Специально для COLTA.RU Вадим ответил на несколько вопросов о песне и Ирине Славиной.

— Шахунья — это небольшой город в Нижегородской области и в данном контексте, полагаю, означает собирательный образ русской провинции?

— Два года назад случилась история: шахунские коммунисты установили мемориальную доску Сталину, на что Ирина мгновенно отозвалась в Фейсбуке: «После того как в Шахунье на доме повесили морду Сталина, предлагается переименовать населенный пункт в Шах∗йню». Потом была позорная лингвистическая экспертиза, потом был суд, и в итоге по новой статье о неуважении к власти Славина была оштрафована на 70 000. И теперь существует две Шахуньи: одна прекрасная, современная, с их известной молочкой, а другая — архаичная, со сталинской мордой, с именем, что Славина придумала.

— Были вы лично знакомы с Ириной Славиной? Каким она была человеком?

— Конечно, мы были знакомы, хотя встречались нечасто. Я пару колонок написал в ее медиа Koza Press, она у себя писала о премьерах «Хронопа». Ирина, конечно, была бойцом от журналистики. Вообще единственное независимое перо на весь город. Славиной дважды резали шины — но это последнее, что могло бы ее испугать. Прессовали штрафами. Прошлась с портретом Немцова по нижегородской Покровке — штраф 20 000 рублей за организацию несогласованного действия. Написала о первом заболевшем «короной» в соседнем городке — добавили еще 65 000 за якобы фейковую новость. О таких, как Ирина, классик сказал: сочетание ума и дерзости, хрупкости и вызова, уязвимости и бесстрашия. На ее фоне начинаешь понимать собственный невеликий масштаб.

Когда у человека отняли все возможности политического протеста, его собственное тело превращается в язык сопротивления.

— На мой взгляд, поступок Ирины Славиной — героический, самый настоящий гражданский подвиг. Но есть ли ощущение, что он может остаться напрасным «и надежда если и есть, то лишь на волшебство»?

— Когда у человека отняли все возможности политического протеста, его собственное тело превращается в язык сопротивления.

Да, надо признать, что акт самосожжения сиюминутно не перевернул мир. Зло не отступило. Но я уверен, что на длинной дистанции он еще сыграет свою роль.

Хотя и толика волшебства тут не помешает. Но на одно волшебство, наверное, уповать не стоит.

— «И войдет отец лесосплава, и вернется жидкая мать» — это ведь отсылка к рассказу «Сердца четырех» Владимира Сорокина?

— Жидкая мать, кстати, встречается не только у Сорокина. Вот еще у Дмитрия Данилова в «Человеке из Подольска». Для меня и отец лесосплава, и жидкая мать — это образы волжской стихии. Когда человеку заткнули рот, когда его унизили до положения раба — сама природа возопит.

— Как отреагировали нижегородцы на это страшное событие годичной давности?

— Да так же, как и вся страна: от «героиня» до «безумная, мужа и детей бросила». Ну и власть, чтобы принизить героический акт Ирины, тут же занялась вбросами о ее психическом нездоровье. Скажу одно: на месте ее гибели всегда стоит портрет, всегда живые цветы. Разумеется, силами коммунальных служб все это стараются убрать, спрятать, но цветы появляются вновь и вновь. И это уже навсегда.