Так пишут на домах в Грозном, тщетно пытаясь вразумить репрессивную машину. Может быть, какой-то человек с ружьем и вправду задумается. Но удастся ли вразумить политическую систему? «Здесь живут люди!» надо написать на каждом доме в...

Т

ак пишут на домах в Грозном, тщетно пытаясь вразумить репрессивную машину. Может быть, какой-то человек с ружьем и вправду задумается. Но удастся ли вразумить политическую систему?

«Здесь живут люди!» надо написать на каждом доме в России, на который надвигается «жилищно-коммунальная реформа». Эта реформа грозит стать народным бедствием не меньше чеченской войны.

«Здесь живут люди!» надо написать на границе Приморья и любой другой области, которой очередной зимой грозит очередное отключение тепла и электричества. «Здесь живут люди!» надо написать на столбах, обозначающих границы России. Только откуда увидят эти надписи? С Запада, быть может, увидят, но далеко не все. Во всяком случае, не те, кто принимает решения и обнимается с Путиным.

Из Кремля точно не увидят.

На протяжении многих лет нам присваивали разные роли. Нас считали сначала, в советскую эпоху, «человеческим материалом», а потом, в эпоху демократических преобразований, просто «быдлом». Восемь часов в день нас считают «рабочей силой», которую покупают по сходной цене — чем дешевле, тем лучше. Раз в четыре года нас объявляют «электоратом».

А по большому счету все мы — подопытные кролики. Мы — невольные участники грандиозного эксперимента по превращению индустриальной страны в полуколониальную периферию «цивилизованного мира». Эксперимента, который проводят над нами не иноземные захватчики, а собственные элиты. Хотя можно ли назвать «элитами» худших? Только потому, что у них в отличие от большинства есть власть, деньги и наглость.

Самое печальное, что мы сами уже к этому привыкли. И так будет продолжаться, пока мы сами не начнем думать иначе. Пока не заставим с собой считаться. Российское общество испытывает острейший дефицит солидарности. Не только классовой, профессиональной, но даже просто человеческой. Никому не больно, когда другого бьют.

И все-таки не все так скверно. Сетовать по поводу недостатка солидарности можно сколько угодно, но ничто не меняется само собой. Перемены зависят от повседневной работы, которую делают сотни, потом тысячи, наконец миллионы людей. Работы над созданием и укреплением межчеловеческих связей, работы взаимопомощи, работы солидарности.

В 1968 году, когда французские студенты протестовали против политики правительства, кто-то из государственных чиновников не придумал ничего лучшего, как свалить все на нескольких левых агитаторов, среди которых заправляет «немецкий еврей» Даниель Кон-Бендит. На следующий день тысячи людей вышли на улицы Парижа с плакатами «Все мы — немецкие евреи!»

Сегодня можно сказать: «Все мы — грозненские чеченцы!»

И все-таки «народ» — абстракция. Он состоит из людей. Из множества граждан страны, делающих свой выбор. Этой возможности у нас не отнять. С того момента, как мы осознаем, насколько судьба одного зависит от судьбы многих, мы сможем остановить беду.

Если нельзя будет противопоставить рабочего интеллигенту, чеченца — русскому, жителя Москвы — провинциалу.

Если появится общее дело — не навязанное начальством, не заставляющее нас строиться в армейские колонны под присмотром строгих глаз спецконтроля, а выбранное нами самими. Такое дело у нас есть — это наша свобода, наши права. Наша надежда на социальную справедливость.

Китайцы говорят: путь в тысячу ли начинается с первого шага. Мы этот шаг сделали.

Борис Кагарлицкий