Оригинал материала
Космические елки
История уникального эксперимента – с 1975-го до наших дней
Эти записи из личного дневника выбраны неслучайно. Их связывает воедино один любопытный эксперимент, начатый треть столетия назад на борту сдвоенного космического комплекса «Аполлон»–«Союз». И совпадение дат тоже неслучайно. Я трижды...
Эти записи из личного дневника выбраны неслучайно. Их связывает воедино один любопытный эксперимент, начатый треть столетия назад на борту сдвоенного космического комплекса «Аполлон»–«Союз». И совпадение дат тоже неслучайно. Я трижды приходил в одну и ту же точку Земли намеренно, в один и тот же предновогодний, самый короткий в году день, 22 декабря. В гости к «космическим» елкам.
20 июля 1975 г.
Ну вот и кончается пройденный со спринтерскими скоростями недельный марафон по имени ЭПАС – экспериментальный полет «Аполлон»–«Союз». Завтра под Карагандой приземлятся Леонов и Кубасов. Четыре дня спустя приводнятся в океане американцы…
«Газета – женщина ревнивая, она требует всего человека». Потом слышал это в разных интерпретациях много раз, но впервые – от Алексея Ивановича Аджубея, тогда еще не главного «Известий», а всего лишь редактора отдела литературы и искусства «Комсомолки», где я проходил практику. За годы последовавшей газетной жизни всякое бывало. Но сермяжную правду тех слов все же впервые по-настоящему почувствовал на своей шкуре именно в эту сумасшедшую неделю.
Бронислав Колтовой передавал репортажи из Хьюстона, Борис Коновалов – сначала с Байконура, потом из ЦУПа в подмосковном Калининграде, Андрей Ивахнов – из евпаторийского ЦУПа, Миша Ростарчук – из столичного пресс-центра. А мы со Светой Туторской и «приданным» отделу на время полета Иваном Королевым (с очень большой пользой для дела, между прочим, ибо он вместе с Игорем Карпенко и Константином Атаровым входил в триумвират знаменитых известинских эрудитов-энциклопедистов), сидя в известинской «лавке», сколачивали все это и многое другое – сообщения с телетайпных лент ТАСС, АПН, иностранных агентств, информации наших собкоров в стране и за рубежом, комментарии специалистов, политиков и даже философов, стихи известных поэтов – в ежедневные «космические» номера. Без права не то чтобы на ошибку – на единственную неточность даже. Все – в номер. Все – в схватках с цензурой. Не столько с космической (там, в Консультативной группе ТАСС, сидят все-таки очень толковые ребята), сколько с нашей «родной», известинской, главлитовской.
Нам со Светой предоставили всё. Право звонить по правительственной «вертушке». Давать собкорам в любой точке мира срочные задания. Пользоваться прикрепленной на это время к отделу машиной в любой час дня и ночи (но мы гоняем ее только по делу, положим, когда надо на аэродром – взять пакет, переданный с летчиками, а сами на работу и с работы договорились ездить своим ходом, чем наш шофер весьма доволен).
Стенографисткам, машбюро, курьерам велено работать на отдел науки в первую очередь, отложив задания других отделов. И все равно зашивались бы, наверное, когда бы не предложили организацию труда, которую между собой называли: «Если Магомет не идет к горе, то гора идет к Магомету». Договорились со своим и с космическим начальством, что не мы будем возить визировать материалы по разным адресам и авторам, а они сами будут приезжать к нам в редакцию. Тут же, за столом, у талера, легче оперативно решать все неожиданные проблемы, в том числе и по сокращению текстов.
И сколько интересных людей прошло за эти дни через нашу комнатушку на пятом этаже «Известий» и примыкающий к ней редакторский кабинет Колтового с видом на памятник Пушкину со спины!
Однажды, чтобы вычитать и завизировать материал, заехали к нам космонавты Елисеев и Джанибеков. Один уже летал – это когда перебирались из корабля в корабль через открытый космос (стыковочных «переходников» тогда еще не придумали). Другой – командир второго дублирующего экипажа Володя Джанибеков в космосе пока не был, но мне почему-то кажется, что там его ждет нечто очень значительное. Мне нравится этот человек. Умница. Мыслит ясно и честно. Хорошая улыбка. Светлый он какой-то.
С делом справились быстро. А потом разговорились. Они сетовали на то, как топорно у нас пропагандируется космос. Елисеев говорил, что американцы делают это лучше нас. Ясно же, слова Армстронга о маленьком шаге человека и гигантском шаге человечества – домашняя заготовка. Но какая! Джанибеков с ним соглашался. Они (и мы вместе с ними) вспоминали контрастные примеры нашей зашоренности и американской раскованности. Но в конце Джанибеков, широко, по-детски как-то, улыбнувшись, сказал: «А все-таки уже никогда в космосе не будет сказано ничего лучшего, чем гагаринское «Поехали!».
От него же я услышал то, что сняло некую чугунную гирю, висевшую на душе. Меня угнетал во всей этой космической эпопее резкий контраст торжества огня ракетных стартов и железа (ну, пусть не железа, пусть хитроумных композитных сплавов) с беззащитной хрупкостью самых элементарных проявлений жизни – наливающихся оранжевым соком кистей рябиновых ягод за окнами нашего дома рядом с каналом, бледно-голубого цикория, желтого и белого донника, терпко пахнущей, если растереть между пальцами, полыни обочь заасфальтированной дорожки по пути от дома к остановке двадцатого троллейбуса у моста на Серебряный Бор… Всему этому как бы не было места в том, чем мы занимаемся в сумасшедшие дни ЭПАСа.
И вот Джанибеков рассказал, что американцы взяли с собой семена канадских елей, а наши – сибирских кедров и лиственниц. В космосе обменяются ими, и кедры с лиственницами высадят в Америке, а ели – в России. И потом в течение многих лет будут наблюдать, как повлияет на их рост пребывание на орбите. Меня это задевает, трогает куда больше, чем натужно выдуманные ветки сирени в космосе и яблони, которые почему-то непременно будут цвести и на Марсе.
P.S. 2009 г. Сейчас, когда Алексей Иванович Аджубей утвердился в общей памяти как легендарный редактор легендарных «Известий» начала 60-х, слова о «ревнивой женщине, требующей всего человека», как-то не ложатся для меня в его уста, как-то не в его они стиле. Примерно то же сказала Соня Старцева, когда мы недавно вспоминали, как кто из нас пришел в «Комсомолку». А уж она работала с Аджубеем дольше многих других, начиная еще с фестивального отдела «КП» в 1957 году, потом в журнале «Советский Союз» и, наконец, в последнем его детище, газете «Третье сословие». Она припомнила другие слова. О том, что с талантливыми людьми работать очень трудно, но только с ними и надо работать. Но это все же слова уже главного редактора. И что я могу поделать со своей личной памятью, если услышал тогда от него именно то, что услышал?
22 декабря 1983 г.
Какова судьба семян, побывавших в космосе восемь лет назад? Сегодня я увидел выращенные из них молодые елочки.
150 семян кедров и лиственниц, собранных в тайге Восточной Сибири, американцы высадили в питомнике Райнлэндер (штат Висконсин). Семена же канадских сизых елей 13 мая 1976 года были посеяны в Москве, в Главном ботаническом саду Академии наук СССР. Рядом – для контроля – высадили семена той же канадской ели, но космосом не испытанные (хотя и отбирали их с элитных – лесоводы говорят: «плюсовых» – деревьев). Отметили те и другие табличками «К» (космические) и «О» (обыкновенные). Уже на этой стадии «космонавты» проявили характер: всхожесть у них была 25%, а у обыкновенных семян всего от 8 до 20%.
Позже те и другие растения переселили на постоянное место жительства, в дендрарий.
Пять лет спустя американский генетик-лесовод Ханс Нинстедт сообщил корреспонденту «Лесной промышленности»: подавляющее число наших семян, переданных исследователям астронавтом Томасом Стаффордом, не привились в заокеанских условиях, «однако 12 сибирских лиственниц продемонстрировали прекрасную способность к адаптации. Они уже достигли метра в длину, и мы весьма довольны результатами нашей работы с ними. Надо сказать, что в биологическом поведении деревьев-«космонавтов» пока не обнаружено никаких отклонений».
Ну, а канадские ели? Как они прижились у нас? Сегодня я познакомился с их «воспитательницей», старшим научным сотрудником Главного ботанического сада АН СССР Майей Степановной Александровой. Она провела меня в дендрарий, где поселились зеленые «космонавты». Оказалось, и здесь до весны 1981 года никаких отклонений от нормального роста не обнаруживалось.
Шум в СМИ поутих. Журналисты потеряли к этому эксперименту всякий интерес. И тут вдруг «космические» ели стали расти быстрее, чем «земные», на контрольном участке. Уже к концу 1981 года разница между ними по высоте в среднем составляла 10 сантиметров, к концу 1982 года – 15, а когда я пришел к ним нынче – уже около 30. Разница в высоте двух соседних посадок видна невооруженным глазом.
– Закономерность? – спрашиваю Майю Степановну.
– Пока рано говорить. Вот когда получим семена, высадим их… И если окажется, что прохождение через невесомость действительно ускоряет рост и что это качество закрепляется генетически в новых поколениях, только тогда можно будет говорить о новом способе ускорения воспроизводства хвойных лесов. Приходите лет этак через 14-15, – говорит она.
22 декабря 1997 г.
Я пришел. Ровно через 14 лет.
К этому времени максимальная высота «космических» елок была уже 9, минимальная – 5 метров. А у обыкновенных, контрольных, – 6,8 и 3,2. Со Светланой Потаповой, вместе с которой Майя Степановна продолжает эксперимент, прошли к дендрарию. Все, как и 14 лет назад. Стоит такой же предновогодний, пушкинский, «мороз и солнце, день чудесный», с голубыми тенями елей на слепяще белом снегу.
И – все не так.
Не потому только, что с годами переменился лесной интерьер вокруг, что деревья стали большими, не требующими особого человеческого внимания (разве что – защиты от браконьеров: давным-давно какие-то негодяи срубили под Новый год две «космические» елочки, а для ботаников это все еще незаживающая рана). Но и потому, что за оградами Ботанического сада уже совсем другая страна.
Ей, с безоглядной рыночной лихостью (после нас хоть потоп!) разрушающей собственные легкие, вырубающей на продажу за бугор свои, когда-то бескрайние леса, уже и дела нет до горстки сотрудников ГБС, сберегающих для нее же 66 уникальных космических елок.
И в Главном ботаническом саду России, оказывается, просто некому и нечем собрать шишки первого «космического» урожая. Смешно? Не смешно. Ведь не с земли их надо собирать, а с высоких деревьев. Нужно нанять специальную машину, из тех, что ликвидируют аварии на трамвайных и троллейбусных линиях. А это по нынешним ценам несколько миллионов рублей.
Майя Степановна печально шутит:
– А вы приходите еще лет через 10-11. Может, все переменится к лучшему. Может, вообще случится чудо, и на наших елях вырастут яблоки…
22 декабря 2008 г.
Я пришел. Ровно через 11 лет.
День сегодня, абсолютно непохожий на 22 декабря 11 и 25 лет назад. Хотя, как обычно к зимнему Николе, в Москве похолодало, снега нет, и ледяной, пронизывающий ветер гонит по садовым аллеям пожухлую осеннюю листву.
Случилось так, что на три этих свидания меня сопровождали сотрудники Главного ботанического сада из трех разных поколений. Сперва Майя Степановна Александрова, потом – Светлана Алексеевна Потапова, и вот нынче – Надя Шуйская. Выпускница Тимирязевки, агроном отдела дендрологии, в ГБС пять лет (а Майя Степановна – уже сорок пять, пришла сюда после аспирантуры биофака МГУ и защиты диссертации). Да, сроки поколений у людей и деревьев разные…
Яблоки на «космических» елях не выросли. Более того, специальную машину (ту самую, для ликвидации трамвайных аварий) добыть так и не удалось. Последний работник, готовый ради науки рисковать жизнью, взбираясь на высокие уже деревья за шишками, ушел на пенсию. А молодых не только туда, но и вообще в науку за те деньги, которые она может им заплатить, калачом не заманишь. Не обо всех, конечно, речь, но…
Словом, эксперимент, не подпитываемый ни энтузиазмом молодых сотрудников, ни материальной и организационной поддержкой свыше, постепенно сам по себе угас. В Соединенных Штатах, судя по всему, тоже. Во всяком случае, в заокеанских научных изданиях этот сюжет давно не «засвечивается».
Майя Степановна Александрова считает: поезд ушел. Ну, кому сейчас интересны какие-то еловые шишки? В космической биологии другие приоритеты. Люди готовятся к полету на Марс. Опробуются растения, которые во время долговременных полетов помогут не только регенерировать кислород, но и выращивать «зеленую» пищу прямо на борту межпланетных кораблей.
Возражаю: если будет доказано, что пребывание посадочного материала в невесомости ускоряет созревание растений – это же может иметь колоссальное значение и для лесного, и для сельского хозяйства. А в данном конкретном случае факты налицо: «космонавты» растут быстрее. Плоды они дали на два-три года раньше контрольных «землян». Это уже чего-то стоит!
Она парирует: вот вы сами говорите, «в данном конкретном случае». В том-то и дело, что эксперимент с семенами во время полета «Аполлон»–«Союз» все же был единичным, частным. В нем политический эффект, связанный с первым рукопожатием двух сверхдержав в космосе, преобладал над научным. Исследовательская проблема, о которой идет речь, очень важна. Но организовывать ее изучение надо иначе. С другими средствами. С другой технической вооруженностью. С другим, молодым коллективом, которому мы могли бы передать свой опыт. Но где те средства? Где та техника, когда у нас даже элементарного высотомера нет (старый давно поломался, а на новый давно нет денег)? Где те молодые люди? Кто это все нам даст, особенно сейчас, когда на все наши семь бед – один ответ: разве вы не видите, в мире и в стране кризис?
Понимаю, ею движет не скепсис, не разочарование (хотя поводов для того и другого более чем достаточно), а скорее боль за невозможность довести начатое дело до конца. Ведь руки она не опускает. Работает. Есть у нее и совместная со Светланой Алексеевной Потаповой научная публикация о данных, полученных во время этого эксперимента. Кстати, последние, 2008 года, данные, пусть даже и приблизительные, добытые без высотомера, впечатляют. Максимальная высота контрольных деревьев 5,5 метра, а «космических» – 14,5. Диаметр ствола у корневой шейки у первых – 10, а у «космонавтов» – 31 сантиметр.
И я вот думаю, что именно в данном конкретном случае довести дело до конца обязательно надо. Когда еще дойдут руки до солидной, по всем правилам академического искусства сформированной исследовательской программы по влиянию невесомости на рост растений! А тут – вот он, под рукой, пусть единичный, но реальный многолетний опыт. И дело за малым: технически обеспечить замеры роста, сбор очередного урожая шишек, посадку нового поколения космических елей. Ну и, естественно, обеспечить молодых специалистов, которые это сделают.
Среди них, как видно, непременно должен быть и лесовод-генетик. Ведь теперь самое важное: вырастить два следующих поколения и космических, и контрольных елей. Они-то и дадут ответ на главный вопрос: закрепятся или нет в новых поколениях качества, приобретенные в невесомости?
Но это уже лесная генетика, совершенно другая область. Это работа на годы, как минимум на 12 лет вперед, а то и на все 25. И это уже вопрос не к Майе Степановне Александровой. И даже не к дирекции Ботанического сада. Я адресую его руководству отделения общей биологии и президиуму РАН. На благотворительность наших олигархов, хотя суммы затрат тут смехотворно малы по сравнению с ценой современных океанских яхт, вилл на теплом Средиземноморском побережье или первоклассных закордонных футбольных команд, надежды мало. Но… чем черт не шутит!
Эпилог Треть века минула с давней моей дневниковой записи лета 1975-го. Высоченные ели выросли из семян, о которых впервые услышал я тогда от Владимира Джанибекова. Он теперь генерал авиации. Стал 43-м нашим космонавтом и 86-м астронавтом Земли. Совершил пять полетов. Провел 145 суток 15 часов и 58 минут в околоземном пространстве. Из них 8 часов 35 минут – в открытом космосе. Две звезды Героя Советского Союза. Четыре ордена Ленина.
В последнем своем полете – аккурат в десятилетие ЭПАСа – вместе с Виктором Савиных совершил невозможное. Вручную состыковался с неуправляемым, обесточенным, мертвым «Салютом-7». И – воскресил его. Работая две недели в темноте, при недостатке воздуха, при минусовой температуре, они вернули все-таки станцию к жизни. Пробыли на ней в общей сложности три месяца и 20 дней.
Недавно в одной из газет прочел его интервью, где он горячо ратовал за поддержку музеев космонавтики, размышлял о том, как заинтересовать сегодняшних мальчишек и девчонок космосом (в годы его и моей молодости, в годы полета Гагарина и первого лунного шага Армстронга такой проблемы вообще не было). Порадовался, что по-прежнему неистребимо в нем буквально просвечивает между строк открытость навстречу детству.
И вспомнил, с каким почти детским любопытством он, не раз видевший страну под крылом своего самолета, готовившийся увидеть всю Землю с космической орбиты, рассматривал тогда сквер и бронзового Пушкина с высоты даже не птичьего полета, а всего лишь балкона пятого староизвестинского этажа.
И еще в связи с этим подумал: а ведь если разобраться, опытная делянка «космических» елей в Главном ботаническом саду – это не только гаснущий на наших глазах научный эксперимент. Это и живой филиал Музея космонавтики, входящий в единый смысловой ансамбль с расположенными поблизости Домом Королева, Аллеей Космонавтов и исторической экспозицией в фундаменте устремленной вверх ракеты – памятника, невольно заставляющего поднимать взгляд от рыночной суеты у подножия к звездному небу над головой. Живой уголок нашей истории. Уже поэтому мы должны сохранить эти «космические» ели для потомков.
Ну, а пока они все еще идут в рост. И по-прежнему растут быстрее, чем их земные соседки. Насколько быстрее? С абсолютной научной точностью этого вам сегодня не скажет никто. Для этого нужен высотомер. И не только в техническом его воплощении. Но и в головах нашего государственного и академического начальства. Да и в наших – простых российских граждан – головах тоже.