Баррикады из виолончелей

Ночной репортаж из Гнесинского общежития

Как они там сейчас? Вернулись ли к своим инструментам и партитурам? Стали вновь, как и прежде, исправно ходить на учебу? Докурили свои сигареты, или дым этой страшной ночи с десятого на одиннадцатое марта все еще стоит в коридорах, где...

Как они там сейчас? Вернулись ли к своим инструментам и партитурам? Стали вновь, как и прежде, исправно ходить на учебу? Докурили свои сигареты, или дым этой страшной ночи с десятого на одиннадцатое марта все еще стоит в коридорах, где запрещено курить?

Десять часов вечера одного дня. Одиннадцать часов утра другого. Между ними — кошмар, который может устроить государство талантливым людям страны, предписав «освободить помещения во избежание инцидентов».

«Душ работает с 06.00 до 13.00, с 18.00 до 01.00. Понедельник — выходной». Давно не видал такого даже в студенческих общагах. У администратора: «Здрасьте, мы к Ане из 815-й». — «Паспорт». — «Пожалуйста». — «Спасибо». И все, даже пропуска никакого не дают. Охранник толстый, шевелится мало, не говорит. И вот лифт, и, по мере того как мы поднимаемся, в лифте начинает звучать музыка. Они играют! Музыка меняется за дверями кабины, мы скользим от этажа к этажу, выше, выше, новые звуки волна за волной, открываются двери: скрипка и виолончель.

«Скорее, нельзя опоздать — организационное собрание на завтра! Будем оборонять от них здание, скорее всего. Сегодня двоих наших ребят схватили и сейчас допрашивают», — Аня торопит нас вниз по лестнице. Пешком, потому что с десяти вечера лифты не ходят. Акция в «Атриуме» десятого марта породила слухи среди студентов — про арестованных ребят, которым обещают по пять лет. (Никакого ареста не было.) Про бегство ректора и проректора, планируемое на 12-е и 13-е.

Началось умопомрачительное движение, продолжавшееся все десятое марта и замершее в 22.00 в актовом зале общежития, где около тысячи человек сидели чуть ли не друг на друге, напоминая любительские записи студенческих собраний в Париже в 68-м. «Ребята, сейчас мы с вами будем хлопать долго и оглушительно!» — Оля Ивашина, участница инициативной группы, представляет двух парней, которые, собственно, и придумали все понедельничное действо. На сцене под вопли зала появляются с победной улыбкой Антон Демидов и Максим Мищенко, лидеры «России молодой», и мы с Ромой думаем: «Ё, это ж Мищенко, это ж единоросс!». Как очутились здесь эти двое? Их просто попросили студенты, они просто помогли, и это, на удивление, действительно так. Без самопиара, даже без упоминания своей партийной принадлежности они стали помогать в борьбе с тем, на что их «Единая Россия» плевать хотела.

По залу словно летали пули: «Мы не пустим их в здание». — «Как?» — «Дверь запрем». — «Вот тебе и уголовка». — «Ну пусть каждый из тысячи попросит у них удостоверение. Обязаны». — «ОМОН будет тупо вязать». — «Всех, что ли?» — «Да первых попавшихся». — «Ляжем в проходе». — «Затопчут». — «Ну, парни, станем стеной, всех не расцепят». — «А если удержимся, как скоро нам воду отключат, свет, отопление?» — «Очень скоро. Надо охранять щитовую». — «Всем обязательно набрать воды во что только можно». И стояли развороченные фортепиано вдоль сцены, инструменты молчали, и никто не помнил, ни сами они, ни мы, два журналиста, о том, как эти люди умеют играть.

«Аня, а ты на каком факультете учишься?» — «Классическое фортепиано». — «То есть Элтона Джона не можешь?». Она начинает наигрывать Believe, потом улыбается и переходит в нежную джазовую импровизацию. Вы знаете этот восторг концертного зала, когда не можешь поверить в рукотворность звуков и чувствуешь, что они совершенны. В ту ночь это было виртуозное, мастерское исполнение на рояле в комнате для четверых. Рояль в комнате общежития! Среди грязных толчков, раковин с желтизной толщиною в палец, узкого коридора с клоками линолеума, среди плевков, оберток, окурков — старый рояль! Как же это было прекрасно, как бы хотелось, чтобы вы это услышали.

«О, здорово. Это вы — журналисты? Я только вас хочу попросить: не курите в комнате. Чтобы, когда завтра будут заходить, все было чисто. Договорились? Приставов решили пустить, выбрали метод невмешательства». — Этот парень, который заглянул в комнату в полвторого, показался очень странным: крепкий, со сбитыми костяшками и при этом с грустными чистыми глазами и высоковатым голосом. Он закрыл дверь, и Аня сказала, что его зовут Сергей, он баянист, победитель престижных международных конкурсов в Италии, Испании, Франции, Казахстане. Один из шести человек, отобранных в аспирантуру с его курса. Через некоторое время Сергей вернулся, и мы вместе пошли покурить. «Ну что, ребят, всё, завтра на улицу. Сделайте хороший репортаж, а?».

А потом он возвращается в комнату с бутылкой медовухи. «Слышали, как Аня играет? Мы здесь все такие». Он как-то так горько улыбнулся, выпил еще и продолжал: «Все видели, как Саямов (ректор Гнесинки. — И.Д.) лохами нас на НТВ назвал? А может быть, он прав? Может быть, мы тут все настоящие лохи? Мы ведь никому не нужны, никто нас не показывает, не говорит о нас. Меня же слушала вся Европа, и такие люди мне говорили: «Серега, ты настоящий музыкант, у тебя театр в голове». И я его создаю звуком. Для них там Гнесинка, понимаете, это олимп. Ведь мы здесь лучшие из лучших. Я не смотрю телевизор, мне больно. Искусство не в телевизоре, оно здесь, в этом здании! А нас выгоняют. Как же это так? Ведь им наплевать, всем им, всему этому государству. Я боксом занимаюсь почти всю жизнь, могу защитить свою семью, девушку, но от них у меня защиты нет. Сейчас получается, что мы посвятили всю свою жизнь тому, чего нет, нигде нет, значит, и нас тоже нет. Они хотят, чтобы мы жили на улице. Вот через три часа они придут и из людей сделают нелюдей».

Он говорил еще много. А другие в это время чистили комнаты и коридоры, готовились к осаде и из своих виолончелей, контрабасов и роялей сооружали баррикады у дверей. Вот в каком страхе прошла эта ночь. Я был маленьким, когда взрывали дома в Москве, я специально не смотрел телевизор в дни Беслана, но в начале двенадцатого дня марта я увидел, что вот он, через три часа — последний на этом пути шаг.

Настало утро.

«Там два мента, ребята, скорее! Два мента, а за ними толпа журналистов!». Мы схватились за камеры и побежали, на лестничной площадке кто-то громко трубил. А внизу, там, где мы ожидали увидеть сейчас орду приставов, нас встретил Михаил Саямов. Он спокойненько сообщил студентам, что ничего не будет, жить можно, только аккуратно, потому что здание все-таки не ахти. Студенты потом атаковали его вопросами. Почему судебное решение было вынесено в октябре, а до их сведения довели все только пятого марта? А с пятого числа по десятое не было никакой реакции со стороны администрации вуза? Никто студентам ничего не объяснил, так что многие ребята все же уехали десятого числа. И главное, самое бредовое, самое даже безграмотное — каким таким образом ректор взял и отменил решение суда, когда его можно было оспорить только в суде высшей инстанции в десятидневный срок? «Вот сейчас, Михаил Николаевич, развернитесь и перед всеми этими камерами, перед лицом всей страны пообещайте, что нас отсюда никуда не выселят!».

Михаил Николаевич разворачивается и обещает.

Михаил Николаевич разворачивается и сотрясает воздух.

P.S. Во вторник в здании общежития РАМ имени Гнесиных в 17.00 появились сотрудники прокуратуры, которые осведомились о состоянии выселения студентов.

Это произошло сразу после собрания, на котором ректор Саямов и проректор Киселев подтвердили информацию о том, что выселения студентов из общежития не будет.

«Три человека предъявили администратору удостоверения сотрудников прокуратуры. Администратор с ними говорить отказался и отправил их за разъяснениями к ректору. Они взяли телефон Саямова и просто исчезли. Надеемся, что больше не появятся. Мы еще раз позвонили нашему ректору, и он снова сказал, что нам не надо беспокоиться», — сообщают по телефону студенты.