МАСТЕР НЕВОЗМУТИМОГО ПРОТЕСТА

СЕКТОР ГЛАЗА

Слишком тонкая грань отделяет позицию от позиционирования, дружескую компанию от успешного проекта... Особенно если перед нами — «гуру андеграунда», а на дворе — 2006 год. Он казался пришельцем из собственных «марсианских» пейзажей....

Слишком тонкая грань отделяет позицию от позиционирования,
дружескую компанию от успешного проекта... Особенно если перед нами — «гуру
андеграунда», а на дворе — 2006 год.

Он казался пришельцем из собственных «марсианских» пейзажей.
Блистал «буржуазным» искусствознанием и европейскими языками. Свел к одному
эстетическому знаменателю вальяжную Эстонию и нервную Москву. Курил трубку и
сторонился «предержащих», смущая акцентом, а паче невозмутимостью, зарвавшегося
на «Манеже» Хрущева. Приучил персонал «Аэлиты» к тому, что в кафе ходят не есть,
а рассуждать. А когда из кафе сделали пельменную, завел у себя в доме знаменитые
«вторники». И постоянно рисовал. В лагере, на воле. Сжигая рисунки во время
шмона и уничтожая забракованные чиновниками варианты смелых иллюстраций и
театральные макеты. Без тени сомнения в собственном таланте.

Он был старше всех шестидесятников и ушел раньше всех,
кристаллизовав богемную иронию, желчь и ревность шестидесятых в светлую память,
сентиментальную икону, созвучную имени Юло Соостер.

Гуру — для Жутовского. Для Кабакова — философский антипод, для
сына Тэнно — творческий мотив. Для остальных — пример художнического стоицизма и
независимости, следовать которому сегодня по-прежнему могут далеко не все.

Для русских Юло навсегда остался лидером протестующего
андеграунда. Для Эстонии — наивным сюрреалистом, заставившим философствовать
простой можжевельник.

Два фильма — мультипликационный, Андрея Хржановского, и
игровой, Иво Ахо, лепят эти два национальных образа под обманчивыми названиями
«Пейзаж с можжевельником» и «Крыжовник». И, наконец, полузабытый, в отличие от
Неизвестного, диссидентский Соостер и Соостер известный, коллекционный,
дорогой.

Первого представляла в семидесятых выставка в «Грузинке», Тарту
и Таллине, в девяностом — «Гулаг-Арт» общества «Мемориал» и МОСХа и персональная
выставка в галерее «Ковчег». «Тогда, — рассказывает ее директор Сергей Сафонов,
— удалось лишь собрать, но не опубликовать каталог. Тексты, которые написали по
нашей просьбе друзья-сподвижники — Илья Кабаков, Юрий Соболев, Юрий Герчук… так
и не были оплачены и позже частично публиковались в разных изданиях».

А нынче в галерее «Романовъ» открылась новая, уже коммерческая,
международная и даже династическая выставка отца и сына — Юло и Тэнно Соостеров.
Вышел и каталог. Тексты — воспоминания жены Лидии, эстонская и русская
художественная критика. Куратор — младший товарищ (на знаменитом «Манеже» ему
было всего 20) Борис Жутовский.

Разные выставки, разный Соостер. Оппозиция Соостера — Кабакова,
замкнутого яйца и вылетающей в окно птицы, хуторской центростремительности,
замыкающей в хитиновый круг и овал можжевеловые иглы и углы, и городской
центробежности, оставляющей зрителю лишь обрывки речи, теперь достояние
критики.

«Романовский» Юло подобен самодостаточному гнезду, вокруг
которого вьется Тэнно — уже не живописец, не портретист, а мультипликатор и
график. Живущий во взрывоопасном, но все же вольном и демократичном Израиле.
Может быть, поэтому все его работы — наружу, в иронию, конфликт и злобу дня. Не
богоподобные клоуны, как у отца, но двусмысленные клоны. Не соблазнительная
женщина-лошадь, но костная формула, не погружение в фон, но вставка в рамку, не
открытие, но вывод.

Тэнно строго и печально твердит: «Берегите шестидесятые. Они не
вернутся. И будут дорожать». Трудно не согласиться.

Тэнно Соостер и Борис Жутовский — мои собеседники.

— В наследии вашего отца есть интереснейший пласт:
забракованные чиновниками варианты книжных иллюстраций и «неудачные» макеты
декораций. То и другое вызывало восторженные отклики друзей. Что-нибудь
сохранилось?

Тэнно СООСТЕР: Да, действительно, отцу приходилось по пять раз
переделывать работы. После «Манежа» ему даже пришлось временно работать под
другой фамилией — Смородин. «Брак» уничтожался. И если бы только иллюстрации!
Единственная копия первой версии мультфильма «Стеклянная гармоника» Андрея
Хржановского, с музыкой Шнитке, который рисовал отец, была порублена в куски
топором, о чем был составлен акт. Акт хранится у наших друзей. Фильм же
подвергся нещадной переделке — например, в кадры были вставлены титры о том, что
действие происходит не у нас, а на Западе.

«Гармоника» шла в кинотеатре «Россия» ровно две недели. На нее
буквально ломилась московская интеллигенция. А потом она была снята и 20 лет
пролежала на полке.

Борис ЖУТОВСКИЙ: Все же иллюстрация была спасением: мы
чувствовали хоть какую-то востребованность. Но ситуация была двусмысленной:
через пару лет после «Манежа» сняли Хрущева. Властям было непонятно, что делать
с опальными художниками опального генсека. И вот в канун 50-летия Октября
состоялось крупное совещание, к которому мы так тщательно подготовились, что
тогдашний замминистра культуры Владимир Попов поставил нас в пример нашим же
оппонентам. Мы насобирали лестных отзывов о нашем творчестве в зарубежной
коммунистической прессе, распределили, кто и что будет говорить, и были
практически неуязвимы. Настолько, что, когда Попов задал каверзный вопрос о том,
как мы готовимся к юбилею революции, Юло ответил: «Если вы нас не зовете в
будни, какие могут быть общие праздники?».

Соостер далеко опережал советскую книжную иллюстрацию и,
конечно, «наступал на мозоль» редакторам. А для всей нашей компании Юло играл
роль учителя по одной простой причине: фундаментального художественного
образования в его классическом, «буржуазном» смысле никто из нас не получил. Ни
Суриковка, ни «левый» Полиграфический институт не могли дать того, что дал
Соостеру Тартуский художественный институт. Нам лишь «прививали вкус», а учиться
мы должны были сами. К тому же Юло с его семью годами лагерей был на порядок нас
взрослее. Юло знал языки, читал иностранную литературу, и у него была какая-то
внутренняя миссия — генерировать идеи. У нас ходила шутка о том, что именно за
идеи и должен платить художникам ЦК.

— А сейчас нет-нет да и услышишь от кураторов, что суть
современного искусства в идее, а мастерству можно научиться и на Арбате, рисуя
портреты за сто рублей. Тогда я вспоминаю Константина Батынкова, и мои
собеседники быстро идут на попятную.

Тэнно СООСТЕР: Абсолютно согласен. Мастерство — это качество
исполнения, и отцу удавалось сочетать его с идейным новаторством. Для меня
рисование от руки — род медитации, уход в себя. Я долгое время занимался
компьютерной анимацией и в конце концов понял, что подлинной творческой свободы
в «ящике» не найду. Казалось бы, блестящая возможность делать все самому от
начала до конца, а все равно чувствуется чье-то невидимое присутствие. Вечно
нужно ставить какие-то блоки, заслонки, пароли… Так и живу — зарабатываю на
компьютере, а душу отвожу карандашом.

Для отца рисование было и потребностью, и средством выживания.
В лагере он рисовал углем на внутренней стороне шахматной доски. Нарисует и
сотрет, чтобы место расчистить. Ремесло спасало от кошмара. И, конечно, любовь,
которую он встретил в тюрьме.

— Расскажите об эротическом цикле Юло. Казалось бы, все «ню» —
ракурсы и позы — давным-давно открыты. Однако у Соостера все, как в первый раз.
Да еще эти нежные мутанты.

Было от чего прийти в восторг Юрию Норштейну, когда он рисовал
эскизы к фильму Хржановского.

Борис ЖУТОВСКИЙ: Молодого парня в лагере можно понять. Но когда
я вижу, как органично вращается на плоскости его трехрукая и трехгрудая
танцовщица, я начинаю лучше понимать Матисса, и мне он кажется как-то даже
проще… Движение Соостера — от умения рисовальщика, от этих бесконечных
разговоров с учеными о мироустройстве, от внутреннего убеждения. Будто каждая
его фигура — единственная и последняя на земле.

— Тэнно, откуда у вашего отца такая страсть к процессу, я бы
сказала, миророждения — из яйца, из контакта предметов, из композиции? Можно ли
тут сослаться на влияние Стругацких, работу над иллюстрациями к журналу
«Знание»? Или это голос предков?

Тэнно СООСТЕР: Юло-философ — отдельная, неразработанная тема.
Говорят, если бы Соостер не был художником, он был бы физиком. О его выдающихся
способностях в области физики и математики говорил Виктор Тростников, чьи книги
отец иллюстрировал. Вообще отца интересовало все, он много экспериментировал,
искал то, что за гранью.

Борис ЖУТОВСКИЙ: Физики вообще были привилегированным
сословием. Власть не трогала их, ведь они отвечали за оборонку. И поэтому могли
думать о мироздании все, что угодно, изъясняться на «птичьем языке», общаться с
иностранцами. Надо сказать, что благодаря книгам вообще и научно-популярным в
частности художники-иллюстраторы быстро набирали интеллектуальный потенциал. Еще
в лагере Юло дружил с одним академиком и вел с ним длительные беседы.

— Перед нами во всех отношениях знаковая фигура. Борец с
тоталитаризмом, стихийный естествоиспытатель, настоящий эстонец и искренний
сюрреалист.

С таким лидером московскому андеграунду завести бы теперь свою
«нехорошую мастерскую» с музейной коллекцией, выставочным планом и толстой
периодикой.

Тэнно СООСТЕР: Мысль о музее московского андеграунда — хорошая.
Но мастерская отца сгорела в числе многих, так что о каком-то помещении пока
говорить трудно. С другой стороны, наша выставка — начало большого проекта под
рабочим названием «Отцы и дети».

— А чего не успели сказать многочисленные современники и
потомки о Юло Соостере?

Тэнно СООСТЕР: История его любви загадочна. Задолго до встречи
с матерью отец нарисовал портрет своей мечты. Получилась восточная девушка,
сильно напоминавшая будущую Лидию…

Очень интересна тема общения эстонских и русских художников,
которое вел и курировал мой отец. Мне думается, он был одним из проводников
культуры распространенных на Западе богемных салонов в советскую Москву. А
знаменитые кухонные посиделки кажутся мне сейчас результатом закрытия
артистических кафе.

И, конечно, стойкость. Какая-то невозмутимая европейская,
цеховая манера оставаться художником в любой обстановке. Вот это интересно.

P.S. Выставка открыта в галерее «Романовъ» до 30 октября.