Есть, и немало, в нашем городе домов, где нас ждут всегда, куда мы можем приходить без приглашения хоть каждый день и где нам гарантирован диалог с умным собеседником

Есть, и немало, в нашем городе домов, где нас ждут всегда, куда мы можем приходить без приглашения хоть каждый день и где нам гарантирован диалог с умным собеседником

Елена ХОЛМОГОРОВА,
Михаил ХОЛМОГОРОВ

Так бывает только в «машине времени» — одна дверь ведет из сегодняшнего дня в две разные эпохи, указующие стрелки из общего вестибюля в два пристанища — Пушкина и Андрея Белого.

К Александру Сергеевичу

Двор с конюшней, каретным сараем — несомненно, пушкинский; совсем нетрудно вообразить, как барину Александру Сергеевичу подают экипаж:

— В Чернышевский, к Баратынскому!

Или к Волконским, на Тверскую.

В правом углу — дверь, та самая, в две эпохи. Идем в начало ХIХ века, в дом Хитрово. Здесь Александр Сергеевич снимал квартиру на втором этаже и прожил с февраля по май 1831-го. Петербуржец до мозга костей, судьбою великий поэт накрепко привязан к Первопрестольной: здесь свершились три важнейших события: рождение, встреча с императором в Кремле после освобождения из ссылки и, наконец, женитьба.

Москва умудрилась не сохранить дом, где родился поэт. Даже место его в Немецкой слободе, на Немецкой же улице (теперь Бауманской) определилось после долгих споров и разысканий по городским архивам сравнительно недавно, на нашей памяти. А в конце 60-х дом, где встречался Пушкин с Адамом Мицкевичем, в Настасьинском переулке, не спасла от сноса и мемориальная доска. Правда, Москва поставила великий памятник в устье Тверского бульвара — непревзойденный шедевр.

К счастью, дом на Арбате сохранился целым и невредимым. Здесь Пушкин 17 февраля 1831 года, накануне свадьбы, устроил для друзей «мальчишник». Достаточно назвать их имена, без эпитетов: Вяземский, Нащокин, Баратынский, Денис Давыдов, Языков, Иван Киреевский, Верстовский — каков список гостей!

На следующий день Пушкин привез сюда из церкви Большого Вознесения у Никитских Ворот молодую жену, а через десять дней здесь был задан бал. Танцевали, веселились. По свидетельству А.Я. Булгакова, «ужин был славный; всем казалось странно, что у Пушкина, который жил все по трактирам, такое вдруг завелось хозяйство».

Дом-то сохранился, но ни одного предмета из той квартиры не осталось. Всегда в таких случаях невольно думаешь: а нужен ли такой музей? Для людей с воображением, каких, впрочем, немало, подлинные стены уже самоценны. Они способны создать главное — настроение. Здесь гений места в чистом виде.

Не осталось и никаких свидетельств, кроме воспоминаний десятилетнего в ту пору Павлуши Вяземского, которому, чтоб не путался у взрослых под ногами, всучили книжку сказок Кирши Даниловича, так что запомнились ему одни лиловые обои с цветочками. Мемориальные вещицы достались Петербургу. Может, это и справедливо: жизнь прошла в столице, Москву ее уроженец посещал наездами, а все ж досадно.

В некоторых комнатах воссозданы интерьеры пушкинской поры, стоит мебель той эпохи. Однако во всей квартире лишь два предмета из собственно пушкинской жизни: туалетный столик Натальи Николаевны и подлинная конторка поэта. Правда, и здесь приходится призывать воображение: в рукописях поэта те четыре месяца не оставили следа — Пушкин в этой квартире не написал ни строчки. Сбылись его слова из письма Вяземскому в конце мая 1826 года: «Правда ли, что Баратынский женится? Боюсь за его ум. Законная п…а — род теплой шапки с ушами. Голова вся в нее уходит». Не прошло и пяти лет — и голова самого Александра Сергеевича ушла «в теплую шапку с ушами». Здесь было не до стихов — в квартире на Арбате Пушкин пережил, наверное, самый счастливый период своей жизни, и одно это в наших глазах оправдывает существование музея.

К Борису Николаевичу

Анфиладой комнат возвращаемся к холлу и за дверью с табличкой «Мемориальная квартира Андрея Белого» вступаем на лестницу, ведущую на третий этаж соседнего дома — дома Рахманова. Всего полстолетия прошло, но другая эпоха, другой и Арбат, где над старыми дворянскими особнячками возвышаются доходные дома. В них поселились шестидесятники — остепенившиеся Базаровы в той своей поре, когда вместе с молодостью отлетел нигилистический «дух отрицанья», а победили, выстлав дорогу к профессорской кафедре Московского университета, препарированные лягушки.

«Этот район населен профессурой; куда нос ни сунешь — профессор… Очерчена, замкнута жизнь: тесновато! В арбатском районе томлюсь: сюда выжаты сливки Москвы или — целой России; и столкнуты и дверями и окнами здесь все традиции славные стаи славной. Казалось бы, радоваться!

А тяжелая грусть, безысходная грусть охватила меня, переходя просто в дикую мрачность; тринадцатилетним переживал я буддистом каким-то себя, а не отроком; мрачность перерождалася в бунт открывания «форточек»: в жизнь; у Николая Васильевича вырос сын декадентом; и сказка про серого козлика, от которого остались рожки да ножки, себя повторила: жил-был «Боренька», пришел волк «белый»; и — «Бореньку» съел он», — писал Белый в книге «На рубеже двух столетий».

Круговорот: с отрицанья — теперь уже быта профессорского, его обрядов, ритуалов и штампов — начинает свой путь к символизму сын профессора математики Николая Васильевича Бугаева поэт Андрей Белый.

Музей, как театр с вешалки, начинается с лестницы. Сверху протянуты нити, а на них — портреты златокудрого мальчика Бори Бугаева, студента Бориса Бугаева, поэта Андрея Белого, его ближайших друзей — Александра Блока, Сергея Соловьева, Валерия Брюсова, листы рукописей.

Квартира из пяти тесных комнат, назначение которых воспроизведено и сейчас: детская, где демонстрируется чудом сохранившийся пеленальный конверт младенца Бори Бугаева, кабинет Николая Васильевича, спальня родителей, столовая, гостиная…

В двадцать шесть лет Борис Николаевич навсегда покинет арбатскую квартиру… Нет, неправильно: она будет возникать как место действия в «Котике Летаеве», «Крещеном китайце», в трилогии «Москва» — «Московский чудак», «Москва под ударом», «Маски».

Центральный экспонат расположен в столовой — «Линия жизни»: начертанные цветными карандашами листы автобиографии Андрея Белого. Удивительный документ: никому из великих не приходило в голову оставить графический образ своей жизни. Но это не линейная ось времени, на которую нанесены координаты значимых событий, скорее — загадочная топографическая карта, путеводитель по жизненному пути. Темно-синяя петляющая синусоида, пестрый хаос переплетающихся линий, лабиринт стрелок, шифр надписей…

Из пояснительной записки Белого к «Линии жизни»: «Рельеф ее (высоты и низины) построены из пристального и реального осознания себя, ощущения в данный период (подъем и упадок энергии жизни); вместе с тем снизу отмечены те из людей, которые становились особенно близки в тот или иной период (или — дружба, или — борьба, или — работа вместе); сверху я попытался определить культурные влияния; совсем внизу: эпоха работы над тою или другой книгой».

Здесь отмечены и взлеты, и падения, редкие мгновения счастья и катастрофы, и неизменно везде поражает глубина саморефлексии. Имена, обозначавшие вехи беспрерывного духовного труда: директор лучшей в Москве гимназии Лев Иванович Поливанов, Кант, Гете, Шопенгауэр, Шекспир, Пушкин, Гоголь, Рудольф Штейнер, Лев Толстой, Владимир Соловьев… С последним состоялась единственная встреча и долгий, на три часа, разговор, тоже как особо важное событие, отмеченное в «Линии жизни».

И под листами автобиографии уже совершенно по-иному выглядит витрина с предметами повседневного быта писателя: портсигар, купленный на Смоленском рынке, о чем сообщено вдовой Клавдией Николаевной Бугаевой в записочке, лежащей рядом, две пары очков, камешки, собранные в Коктебеле, когда Андрей Белый гостил у Максимилиана Волошина… Но тут же — документы о репрессиях против членов антропософского общества, руководимого Андреем Белым с 1919 по 1924 год.

Напротив — витрина, очертаниями напоминающая Гетеанум в Дорнахе. Увлеченный антропософией, в 1913 году Белый вместе с первой своей женой Анной Алексеевной Тургеневой на полтора года уехал к Учителю — Рудольфу Штейнеру и участвовал в качестве резчика по дереву в строительстве антропософского храма. Как ни странно, эта фантазия художников-оформителей легко и непринужденно вписалась в интерьер московской профессорской квартиры.

Возвращение Андрея Белого из эмиграции в 1923 году было отнюдь не триумфальным. В советской России его ждали гонения. Троцкий, тогда еще всесильный, торжественно объявил в «Правде» о духовной смерти поэта. Жизнь Андрея Белого завершится неподалеку от Арбата — на Плющихе, и не в отдельной квартире, а в коммуналке в полуподвале.

Золотому блеску верил,
А умер от солнечных стрел.
Думой века измерил,
А жизнь прожить не сумел.

Даже диагноз — последствия солнечного удара — предсказал в стихотворении 1907 года.

Мы покидаем эту квартиру, где, кстати сказать, оказались единственными посетителями, в долгом молчании — надо как-то прочувствовать увиденное: ведь перед нашими глазами прошла жизнь Серебряного века сквозь судьбу одного из самых ярких его творцов — Андрея Белого.

На улице невольно оглядываемся на полукруглый балкончик — не горит ли свеча?..