Мои мужчины

Современные дневники. Мама

Однажды утром мне не захотелось вставать. Вообще никогда. Это случилось в 9 часов 15 минут, 16 февраля, в субботу, после 10 лет совместной жизни. Сначала с одним мужчиной, а спустя год — еще с двумя. Детали очень важны, потому что никогда...

Однажды утром мне не захотелось вставать. Вообще никогда.

Это случилось в 9 часов 15 минут, 16 февраля, в субботу, после 10 лет совместной жизни. Сначала с одним мужчиной, а спустя год — еще с двумя.

Детали очень важны, потому что никогда не вставать захотелось впервые. В 9.15 я уже выспалась, но я сделала усилие и проспала еще часа два. С 11 стала просто лежать, силясь не открывать глаза.

Восьмилетние мужчины встали и с радостным гиканьем помчались играть в компьютер. Не чистя зубов. Им было радостно, что никто не заставляет их мыться и чиститься, заправлять кровать, завтракать и с утречка делать оставшийся «со вчера» русский. Главный мужчина спал рядом — искренне и самозабвенно. Он от природы способен на спячку до обеда. Я точно знаю: во сне ему было радостно, что никто не жужжит над ухом: пора вставать чинить карниз, сверлить новую розетку и убираться в своем рабочем цоколе.

Я героически лежала.

Еще через два часа надо мной тихо встали восьмилетние мужчины: мама, мы хотим кушать. Я открыла один глаз. И увидела. На Феденьке трусы навыворот и разные носки. Олежек в татуировках от хубы-бубы от лба до пуза, но в парадных школьных штанах. Глаза тревожные. Мама, кушать мы хотим. Я говорю: «Сначала хорошо оденьтесь, причешитесь, почистите зубы и заправьте кровати. А еще поставьте чайник». Сыновья встревожились, но выполнили. Открыв другой глаз, я объяснила, как подогреть макароны и порезать колбасу. В четыре руки дети справились.

Съевши свою кулинарию, они испросили разрешения подогреть и съесть еще и куриные кусочки. И по сосисочке с помидоркой.

Приговорив все съестные запасы, они встали надо мной снова. Я приоткрыла один глаз. Феденька был перемазан в кетчупе. Олежек, который постарался одеться хорошо, был в ватных уличных штанах. Глаз я закрыла.

Дети спросили, не заболела ли я. Нет, говорю, отлично лежу. Они задумчиво сказали: да, как всамделишняя. «Ты, наверно, хочешь есть и пить, — заподозрили они, — мы можем принести тебе конфету и вафлю из рюкзаков, у Васьки вчера был день рождения». И принесли мне в постель чаю.

Я запила чаем детские заначки, не открывая глаз. Сыновья приободрились и наехали: «Мама, мы тут вапще что? Допустим, мы играем в самостоятельность. А ты во что?».

«В мавзолей», — ответила я. Эту игру они хорошо изучили с папой.

Дети пошли совещаться в детскую. Я вздремнула. И вдруг снова услышала над собой торжественные детские голоса: «Мама, у нас тут кот нас…л!». «Не нас…л, а нагадил», — уточнила я. «Нет, мам, он именно нас...л! Это даже не пролезет в унитаз! И очень воняет».

Было два часа дня. Я встала. И увидела то, что не хотела видеть. Точнее, то, что видела каждый день с утра. Незаправленные кровати. Куриные кости на столе. Одежда на полу детской. Кошачья шерсть и игрушки на коврике кухни. Куча немытой посуды в раковине. Мокрые перчатки вперемешку с мокрой грязной обувью в прихожей. Поваленный велосипед. Банка с окурками и банка с карандашами, опрокинутые котенком. Кот и его мать, урча, доедали уворованный прямо со сковородки окорочок. И, конечно же, кот именно нас…л! Спускаясь в цоколь, я напоролась на жало паяльника и чуть не угодила в кучку гвоздей.

Я уже видела это три тыщщи шестьсот пятьдесят раз с небольшими вариациями. Было дело, я поднимала кресло и так шла на мужа. Потом попросту злобно выбрасывала восемь ящиков и пакетов железяк, деревяшек и драгоценных ломаных игрушек на помойку. Спустя время день за днем исправно убиралась, ругаясь на чем свет. Спустя еще — убиралась смиренно и тихо. Все это время я пыталась приучить мужчин к порядку. А через десять лет, 16 февраля, в субботу, в 14.00, села на ступеньку и заплакала.

Мужчины восьми лет впали в тоску и сочувствие, зашептали: «Что случилось?». Я обвела рукой все два этажа и зарыдала еще горше. Резко встал генеральный мужчина, тихонько подозвал остальных. Произошло тихое объяснение. Потом застучали молотки, зажужжала дрель.

Я ждала полчаса. Потом пошла наверх смотреть, с трудом держа открытыми опухшие глаза. Исподтишка, с лестницы. Я увидела, что дыра в стене замурована и забита фанеркой, на нее изящно прикноплена таблица умножения. Карниз обрезан и прикручен намертво. Опрокинутые карандаши старательно затолкнуты под холодильник, а все носки в спальне — под кровать. На ковре по-прежнему мусор, мусор, мусор и кошачья шерсть.

Посреди всего этого стоял совершенно несчастный муж. Он озирался кругом, ища какую бы еще устранить разруху. И нашел! Посреди кухни обнаружилась скомканная бумажка размером с ботинок. Внезапно напав на нее, мужчина победно затолкал ее в мусорное ведро. Тут только он подозвал детей, и уже все вместе они позвали меня. Я официально явилась.

Трое моих мужчин стояли передо мной навытяжку, счастливо и гордо улыбались. Один из них утирал пот со лба и с одобрением оглядывал младший состав. Мужчины осторожно сказали мне: «Нет, ну, правда, хорошо, когда все в порядке! — И примирительно добавили: — Сказала бы просто, а то сразу в слезы — женщина!». И спросили с надеждой: «Тебе понравилось?..».

В это время боковым зрением я заметила: возле стены бардак дополнился кучкой из дрели, саморезов, каких-то деревяшечек, молотка, отвертки… Короче, предстояла уборка. И я мужественно улыбнулась.

А когда я улыбнулась, мужчины вздохнули, включили телевизор и нежно сказали: «Давай уже ставь, пожалста, чайник, кстати, чего у нас на обед?».

И поцеловали.