омоносовцев о выпавшем на их долю счастье предупреждали заблаговременно — афиши были развешаны за неделю до того, как цирк въехал в город. Плакатики, возвещающие о том, что там-то и тогда-то остановится большой московский цирк «Звезда», и сейчас кое-где попадаются. Олег Гришкевич, художественный руководитель и режиссер цирка, крепкий блондин в кожаной жилетке на голое тело, рассказывает мне, какой непростой механизм стоит за простыми словами «цирк приехал»:
— Мы же не можем ехать наобум, в первый попавшийся город. Есть требования к месту, где мы можем остановиться. Нужно, чтобы в городе был какой-нибудь завод, или нефтяные вышки, шахты угольные, а еще лучше — чтобы был статус столицы (Северной, Сибири, Поволжья…). Короче говоря, нужно, чтобы у города были деньги. Это обязательно. Голодным цирк неинтересен.
В этом году среди цирков-шапито особенно популярны маршруты в Северо-Западном регионе, поближе к Питеру. Опять же по понятным причинам. Вот та же «Звезда», думаете, очень хотела останавливаться в маленьком, не имеющем никакого производства Ломоносове? Ехали в Гатчину, а там прямо перед носом у «Звезды» остановился другой большой московский цирк — «Май».
Пришлось встать в Ломоносове: развернуть шатер в одном городе с другим шапито по цирковым понятиям значит бросить перчатку. Тут уж пойдет война не на жизнь, а на смерть.
Впрочем, «Май» в этой ситуации не злодей, а тоже в общем-то герой благородный.
— Мы маршруты свои составляем еще зимой, — объясняет ситуацию Борис Майхровский, директор «Мая». — А в гатчинской администрации нам просто не сказали, что «Звезда» уже себя заявила. Если бы мы знали, то, конечно, не въехали бы. К тому же у меня с Гришкевичем отношения хорошие.
Но дело здесь не только в хороших отношениях с коллегами.
— Мы, конечно, могли бы побороться с любым цирком, — уверен Майхровский, — но это лишние 200 тысяч на то, чтобы перебить рекламу соперника. А потом все равно бы пришлось скидывать билеты по заниженным ценам.
Итак, «Звезда» встала в Ломоносове, а «Май» — в Гатчине. Разошлись, можно сказать, с миром. В Ломоносове и площадку удалось подобрать неплохую — ровную, с газоном. Асфальтированная, конечно, лучше, но так тоже сойдет. Дальше дело за рекламой. Вот вам кажется, что афишу нарисовать — это пустяк? А вот и нет! Тут надо подходить с психологической точки зрения. БОЛЬШОЙ МОСКОВСКИЙ ЦИРК — это не просто слова, это марка.
— Если на афише написано «московский» — для зрителя это значит лучший, — рассказывает мне Олег, пока мы едем развешивать рекламу. — Вся эта суета с юбилеем, все это «время жить в Питере» — только мишура праздничная. Пошумят и забудут. А на московское всегда ходить будут.
«Звезда» только начинает осваивать новые способы рекламы. Придумали объявления в автобусах делать, уже планируют радиорекламу. Но лучше, по мнению Олега, нести информацию в массы всякими нетрадиционными методами. Здесь любая антиреклама обернется очень даже хорошей и выгодной рекламой.
— Вот, помнишь, весной из цирка в Одинцове лев сбежал? Говорили, даже дрессировщицу задрал. Так это мы были! И никакой это был не лев, а маленький львенок. И никого он там не задрал, а так — поцарапал немножко. Дрессировщицу нам потом пришлось уволить. Из города нас фактически выставили. Зато в один миг вся страна про наш цирк узнала.
Львенка тоже уволили. Остались два верблюда, с десяток больших белых пуделей (они в спектакле играют Артемонов), один пудель малый коричневый (не выступающий по причине нервности), один пони (тоже не выступающий) и маленький щенок, который запланирован под сторожевого.
К животным в «Звезде» относятся трогательно, даже когда они уже на пенсии — по возрасту или по состоянию здоровья, неважно. Вот есть еще Тэд — маленький черный мопс. Так вот этот самый Тэд много лет выступал во всевозможных клоунадах, вместе с Александром Шапошниковым, которого, в Монте-Карло, между прочим, признали лучшим клоуном мира. Собака лучшего клоуна мира, надо думать, не уступала ему в мастерстве. Во время одних гастролей местные спустили на Тэда большого дога — не со зла, просто хотели посмотреть, как он бегает на своих коротких лапах. А Тэд, несмотря на хрупкую комплекцию, трусом никогда не был и отважно вступил в неравную схватку. О том, кто победил, говорить не имеет смысла, но Тэда все же выходили. Только он остался слепым и выступать больше не мог — постоянно натыкался на что-нибудь, даже мимо банального обруча промахивался. Словом, номер его упразднили. Но мопс все равно изо дня в день упрямо приходил на арену в часы репетиций. Просто не понимал, почему от него отказались, и репетировал сам по себе: крутился волчком, умирал, потом воскресал, снова и снова ловил предполагаемые мячики. А сейчас уже не ходит — то ли смирился, то ли обленился.
Дрессировать выступающих верблюдов и пуделей сложно, но, видимо, неопасно. Дело это доверили двенадцатилетней Лене — сестре Олега и дочке Александра Гришкевича — директора цирка.
— С пуделями подолгу заниматься приходится. Иногда несколько месяцев уходит, чтобы научить на «оф» садиться. Тофи, Тофи, — Лена подзывает худющего — заболел в Белоруссии — пуделя, который не сидит в загоне, а бегает на воле, потому что, видимо, пользуется особым авторитетом среди Артемонов, — оф!
Тофи послушно усаживается и поднимает вверх передние лапы. Вот с этим, казалось бы, элементарным трюком приходится возиться почти год. А у Лены и кроме этого дел по горло: у нее несколько воздушных трюков, танцы, а потом, за ней одна из центральных ролей в спектакле — она Мальвина с дредами на голове.
Программу уже отшлифовали до блеска, но иногда подводят верблюды: зимой, например, у них брачный сезон начинается, они звереют. Могут и плюнуть ни за что ни про что.
Впрочем, нет пределов совершенству, поэтому в спектакль постоянно вводят новые номера. Сейчас, например, репетируют танец газетчиков — под апокалипсическую скрипичную музыку девушки разбрасывают газетные обрывки. Колени у них обмотаны бинтами, потому что от трения о манеж они стираются. Но выступать приходится без бинтов. Потом ходят несколько дней с пластырем.
За репетициями следит Олег — это он постановщик танцев. Сидит на манеже — вылитый Карабас-Барабас!
— Настя! Опаздываешь! Настя! Так, стоп. Все сначала — из-за Насти! — танец останавливается в пятидесятый, наверное, раз.
— Все, не могу я больше! — кричит Настя. — У меня уже звезды какие-то в глазах!
— Рано жалеть себя! Начали!
Под Питером сейчас жарко, под куполом — так вообще невыносимо. Из-за этого репетиции сокращены. Длятся всего часа по четыре. Ну и еще вечером пару часиков.
Маленькая Виолетта два часа подряд пытается поймать коленями волейбольный мяч — с этого начинается новый, еще не отрепетированный трюк. Зритель этого трюка, может, и не заметит, может, и аплодировать не будет. У Виолетты под глазами не то пот, не то слезы. Прекращать нельзя, пока трюк не получится. Таковы правила, даже если трюк получится через десять часов.
После репетиций все разбредаются по своим кемпингам. Кемпинги — это маленькие цирковые домики на колесах. Там есть все необходимое — душ, кухня. Некоторые еще и летнюю террасу сборно-разборную пристраивают. В каком-то домике плачет младенец — тоже, видимо, будущий цирковой артист. Судьба цирковых детей предопределена на 90% — почти все они остаются в цирке. Случайных людей под куполом мало, потому что попасть в цирк желательно в детстве, а мало какой родитель отпустит свое чадо бродить по свету с компанией чудаковатых клоунов и акробатов. Но бывает, родитель не отпускает, а с цирком уехать очень хочется. И уезжают, как Вероника, например. До семнадцати лет жила «стационарно», занималась гимнастикой, не знала даже такой элементарной вещи, что к манежу спиной поворачиваться нельзя. А потом увидела шапито и просто сбежала. Вместе с другом (с партнером, как здесь говорят). Теперь выделывает трюки под куполом не хуже остальных, здесь выросших. И не жалеет.
Выросшие в цирке дети редко хотят другой жизни. А случается, уходят, а потом возвращаются. Потому что за пределами цирка все по-другому, и люди вокруг уже не любят тебя, как родного.