Идущий против течения

Памяти Дмитрия Фурмана

В минувшую пятницу ушел Дмитрий Ефимович Фурман — политолог, историк, социолог, религиовед, главный научный сотрудник Института Европы РАН. Но он был не только политолог, историк или публицист, он был великий мыслитель, ибо прозревал самую...

В минувшую пятницу ушел Дмитрий Ефимович Фурман — политолог, историк, социолог, религиовед, главный научный сотрудник Института Европы РАН.

Но он был не только политолог, историк или публицист, он был великий мыслитель, ибо прозревал самую суть событий и видел неизмеримо дальше других.

Он был человеком с демократическими и либеральными взглядами — но при этом, в отличие от очень многих, умел сомневаться в том, в чем в демократической и либеральной среде сомневаться было не принято. И задавать вопросы, неприятные не только для «чужих», но и для «своих».

В сентябре 1991-го, когда демократы праздновали то, что им представлялось сокрушительной победой над коммунистическим режимом, Дмитрий Фурман заявил почти крамольное: что победа демократов оборачивается серьезной угрозой для демократии и «уже очень четко вырисовывается перспектива авторитарного популистского режима с вождем, «народным президентом» во главе. И что демократия — это не господство партии «демократов», а борьба партий в рамках закона.

Осенью 1993-го, когда лучшие представители демократической интеллигенции призывали «раздавить гадину» и рукоплескали разгону и расстрелу мятежного парламента, Дмитрий Фурман вновь пошел против течения — и не побоялся заявить, что случившееся — вовсе не победа демократии и уж точно не победа демократов над коммунистами. И что это — «конец всем завоеваниям перестройки и демократии, кроме одного завоевания — наворованных денег и номенклатурной приватизации».

Летом 1996-го Дмитрий Фурман не побоится выступить против пресловутого выбора «меньшего из зол». Не побоится заявить, что нельзя «оправдывать любую подлость ссылкой на то, что враг наш — зло абсолютное». Он беспощадно препарировал ельцинский, а потом путинский режим — и при этом неизменно отмечал, что второй из них был не противоположностью первому, а его логичным продолжением.

Он был жестким критиком власти — но совершенно не считал, что критиковать можно лишь ее, и оппозиции от него доставалось часто и ощутимо. Он прекрасно понимал суть путинской власти, но не боялся заявлять, что «представление о моральной ущербности компромиссных либералов и моральной чистоте революционеров, диссидентов и нынешних нео¬диссидентов — совершенно ложно».

В мае 2011 года, уже будучи тяжело и неизлечимо больным, Дмитрий Ефимович напишет горькую и пронзительную статью «Политический святой» — к 90-летию Андрея Дмитриевича Сахарова. Где скажет, что Сахаров «умер вовремя» — потому, что вряд ли смог бы приветствовать Беловежские соглашения. Вряд ли смог бы отказаться от права наций на самоопределение (как это предполагалось в его проекте Конституции) во имя «территориальной целостности России». И вряд ли смог бы «легко и незаметно перейти от лозунга «Земля — крестьянам, фабрики — рабочим, вся власть — Советам!» к одобрению приватизации и кровавого разгона парламента».

«Торжественные чествования Сахарова — это часть системы ритуалов, освящающих нашу политическую систему, — напишет Дмитрий Фурман. — Чтение же Сахарова и размышление над тем, как так получилось, что у истоков движения стоял святой, а когда оно утвердилось у власти, главой государства стал Путин, для нашей власти совершенно не нужны»…

Дмитрию Фурману было отпущено судьбой практически столько же, сколько и Андрею Сахарову, — шестьдесят восемь с половиной лет.