Оригинал материала
СТИХИЯ
БИБЛИОТЕКА
В ночь перед Рождеством в своем переделкинском доме на улице Гоголя Евтушенко собрал друзей. Не столько по поводу светлого праздника, сколько по причине своего отъезда в Штаты — в университете, где Евгений Александрович преподает (не...
В ночь перед Рождеством в своем переделкинском доме на улице Гоголя Евтушенко собрал друзей. Не столько по поводу светлого праздника, сколько по причине своего отъезда в Штаты — в университете, где Евгений Александрович преподает (не только русскую литературу, но и кино), начинается новый семестр.
В том, что этот университет находится в Америке, а не в России, вины Евтушенко нет. А вот за державу обидно. Хотя это чувство — уже как привычный вывих…
Между тем под одного Евтушенко можно было бы открыть целый гуманитарный вуз, что-то вроде знаменитого ИФЛИ, воспитавшего не одно поколение писателей и ученых. Но «лишние» деньги у нас предпочитают тратить в лучшем случае на хоккейные команды…
Сегодняшний Евтушенко поражает прежде всего невероятной трудоспособностью (между прочим, ему уже за семьдесят). Даже в сочельник за праздничным столом он позволил себе совсем немного любимого грузинского вина, потому что ночью должен был работать, — упорно доделывает гигантский труд: антологию десяти веков русской поэзии. А еще в последнее время закончил два киносценария (один хотят ставить итальянцы), ездит с выступлениями по всему миру (и прежде всего — по России), собирается сесть за новый роман и чуть ли не каждый день пишет стихи.
За праздничным столом Евгений Александрович прочитал все, что вы найдете на этой странице (плюс кое-что непоместившееся). А одно стихотворение — последнее в подборке — не слышал еще никто. Он написал его, когда гости уже разошлись, а до самолета оставалось часа три…
Новые стихи Евтушенко мне кажутся действительно новым его этапом. При характерном для этого поэта мгновенном отзыве на происходящее в мире они все же менее публицистичны, чем стихи 90-х. Скорее вспоминается смелая исповедальность его ранней лирики.
То, что ему сейчас так пишется — и многое из написанного можно назвать именно лирикой (а по Гете лирика — «поэзия поэзии»), — не награда ли это поэту за бескомпромиссность его гражданской позиции? Кстати, такая награда выше любой самой престижной литературной премии…
Олег ХЛЕБНИКОВ
Евгений ЕВТУШЕНКО
Триптих «Суламифь»
- Наутро
И когда уже утро настало,
и уста разомкнулись устало,
то повисла младенчески слюнка
между губ серебристо, как струнка.
Вся искрилась, дрожа тихо-тихо,
как светящаяся паутинка,
помня сладостно и солено
Суламифь и царя Соломона,
понимая совсем неигриво,
что наступит мгновенье разрыва.
И, держа на дистанции лица,
мы боялись пошевелиться,
чтоб замедлить чуть-чуть погибанье
слабой ниточки между губами.
- Талса, Оклахома
2.«Гринга»
Это было в Сан-Франциско,
где укрылись мы от сыска
Си Ай Эй и КГБ —
русский и американка —
ночью, душной, как Шри-Ланка,
в нежной классовой борьбе.
Звал я ту девчонку «гринга».
Между наших губ искринка
возникала, стрекоча.
Мы отчаянно балдели
в ту эпоху от Фиделя,
и от Че, и ча-ча-ча.
Но напрасно наш отельчик
сладострастно ждал утечек
информации из уст.
Были занятыми губы,
и нам стало не до Кубы,
не до Кастро и лангуст.
Боже мой, как мы хотели
жить всегда лишь в том отеле,
никуда не выходя,
и сжимать без остановки
лишь друг друга, как винтовки,
и писать стихи в листовки
бородатого вождя.
И не верили мы страстно,
что стареет даже Кастро,
что не вечен СССР.
Мы конец капитализма
предрекали — в том клялись мы,
поедая камамбер.
А потом — в нешевеленьи
утром плыли мы на лени,
как на медленном плоту,
и пылинками все мифы
над левацкой Суламифью
золотились на свету.
Но история — ловушка.
Испарилась ты, «левуша».
Полуиспарился я.
Развалилась наша слитность,
все смешалось в кучу, слиплось
в ком осклизлого вранья.
В США на кинорынке
заработать на «левинке»
могут, кто не дураки.
А в Москве, как за отвагу,
тех, кто гнали танки в Прагу,
называют «леваки».
Эй, история! Куда ты?
Левые партбюрократы
в лимузинах воровато
ездят, шапки заломив.
Нам осталось только слушать
порознь Путина и Буша,
Порознь — скушно. Порознь — душно.
Где же ты, моя «левуша» —
сломленная Суламифь?
31 декабря 2004. Переделкино
- Цунами
То ли луна над миром, то ли лампа
в руке, чтоб разглядеть в беззвездной мгле
весь ужас мертвых пляжей Таиланда
и саванов на вздыбленной земле.
Просила ты: «Из головы все выкинь…
Поедем — ну хотя бы в Таиланд…
Хоть на неделю… Ну хоть на уикенд», —
и был обижен твой просящий взгляд.
Мы столько лет не виделись — несметно!
Я вдруг вообразил, что без меня
ты прилетела в Таиланд предсмертно,
но на губах ту ниточку храня.
С чего же тут произошло цунами?
Конечно, моя гринга, не с того,
что Кастро, прежде так любимый нами,
споткнулся ни с того и ни с сего,
покинув сцены зыбкий пьедестал,
и в страхе осознал, что старцем стал.
И все мы в разных странах вдруг споткнулись
о трупы убиенных наповал
и поскользнулись на крови тех улиц,
куда нас никогда никто не звал.
Но точечной и точной месть природы
не может быть, как никакая месть,
и мстящие разгневанные воды
не успевают паспортов прочесть.
Вхожу я в телевизор, и по пляжу
иду, и бормочу свой жалкий стих,
и саваны глазами молча глажу,
как будто ты лежишь в одном из них.
3 января 2005. Переделкино
Две стихии
Мы — всеслышащие и глухие,
не любовники и не друзья.
Как две полувраждебных стихии,
мы столкнулись, друг друга дразня.
Что из нас получилось? Вьюга
сумасшествий, волос, ресниц.
Мы с тобою летим сквозь друг друга,
как две сшибшихся стаи птиц.
6 января 2005
Попытка отречения
Я отрекся от старого мира,
отряхнул его прах с моих ног.
Мне не надо златого кумира —
почему же я так одинок?
Почему же грущу по эпохам,
а сегодняшний день мне немил?
Почему собираю по крохам
старый, нами разрушенный мир?
Нас история подкузьмила.
Всюду залпы шампанским жулья
и ухмылка златого кумира
над другими, такими, как я.
7 января. Москва