НЕТ СЛУЧАЙНЫМ СВЯЗЯМ ВРЕМЕН!

КИНОБУДКА

При беглом взгляде на киноафишу можно подумать, что Голливуд безнадежно заполонил летний экран. Однако искушенный зритель без труда найдет себе по вкусу и европейскую картину (при желании «восточного» разлива), и российскую. Две...

При беглом взгляде на киноафишу можно подумать, что Голливуд безнадежно заполонил летний экран. Однако искушенный зритель без труда найдет себе по вкусу и европейскую картину (при желании «восточного» разлива), и российскую. Две августовские премьеры — «День психа» и «Весьегонская волчица» — иллюстрируют: новое российское кино и восточноевропейское движутся разными путями; возможны ли в их движении точки пересечения?

В отличие от доморощенных «дозорных» амбиций с салютом спецэффектов и клыкастыми героями у поляков аппетиты скромнее. Польская киноиндустрия позволяет себе выпускать примерно по одному киноколоссу в год, как правило, основанному на классическом романе. У наших бывших братьев по «лагерю» национальным интересом признаны экранизации Мицкевича, Сенкевича, Крашевского, у нас — Лукьяненко.

В рекламе главного федерального канала герои «Ночного дозора», стоя перед афишей фильма про вампиров, объясняют зрителю, что ждет их «очень жизненная картина». В Польше не торопятся переворачивать все с ног на голову. Продолжают снимать по-настоящему «жизненные картины» о современности. Может, традиция не отпускает? Поляки — известные мастера по части проникновенной психологии, стоит вспомнить картины Кесьлевского, Кавалеровича, Занусси, Куца. Ныне традиции польской школы, способность находить исключительное в обыденном, предпочитать криминальным интригам, батальным сценам «мелкотравчатые» конфликты «маленьких людей» развивают Ежи Штур, Юлиуш Махульский, Марек Котерский.

Новые рубежи «кино морального беспокойства» осваиваются в диапазоне самого трудного (в России и вовсе настигнутого клинической смертью) жанра комедии.

Осенний марафон по-польски…

В рамках арт-проекта Польского культурного центра «Интервенция балагуров» (новые польские комедии) — картина «День психа» Марека Котерского. Очередной камерный, интимный опус, вписанный в пространство моральных конфликтов, этических дилемм. Кино, непозволительно игнорирующее законы коммерческого успеха. Вместо внешней пружины действия, эффектной зрелищности, киногеничности — интенсивность психологического конфликта, битвы героя с действительностью, которая… есть он сам. А в «неравной» битве с самим собой поражение предсказуемо.

Вот почему мир вокруг одиночки враждебен и отвратителен. Под окнами гадят и лают собаки. Мерзкие пергидрольные блондинки пихаются локтями в супермаркете. В электричке монашки давятся макдональдовскими собачьими котлетами, прокрученными вместе с будками. Даже собственная мать доводит до белого каления, в тысячный раз повторяя: подмерзшее масло лучше скрести ножом. Газета насилует тебя перед сном. Впрочем, и спасительный сон не придет — ребенок на верхнем этаже вздумает поиграть в мячик… Помните, знаменитая «История одного преступления» Федора Хитрука тоже была не столько о шуме, сколько об одиночестве человека, окруженного агрессивной (как ему казалось) действительностью.

Преподаватель польской литературы Адась Мяучинский — польский Бузыкин, смертельно уставший человек. Переживая за планету — иссыхающие моря, голодающие дети Африки, — он ненавидит собственных родственников и соседей. Из всего, о чем мечталось с юности, удалось одно: не стать коммунистом. Первая любовь растаяла бесследно. Да и появись она сейчас где-то за углом, не узнаешь, отпихнешь на бегу. Хотя никуда и не добежал, желание остановить бег нестерпимо.

Для героя распалась связь времен на молекулы ежеминутных ритуалов. Время не движется, застыло где-то между вчера и завтра. Словно кто-то нажал на паузу. Теперь в одно и то же время в невидимой тюремной робе проделываешь одни и те же процедурные манипуляции. Значит, так: семь глотков минералки. Семь упражнений. Считая до семи, почистить зубы, всыпать в тарелку по семь пригоршней разнообразных витаминизированных хлопьев. Не пролить кофе. Принять примерно семь таблеток: ноотропил, легкое снотворное, витамин, гомеопатия… И вечерняя папироса под мелькание переключающихся каналов.

День «психа» выворачивается в мрачный абсурд буквального дежа вю, пугая повторяемостью, превращаясь в «день сурка». Безнадежность, холодный ужас посещают героя, но даже спасительная молитва во славу Матери божьей в его раскаленной голове закипает бранью «вашу мать».

Нагнетаемые в фильме Котерского страхи — иного генезиса, нежели в хичкоковском «Психо». Там «ужасы» прорастали сквозь быт, здесь сам быт разрастается до гиперболы триллера. Изнанка «домашнего уюта» — ежедневная гильотина в местах общего пользования. И обязательное утреннее бритье — приговор, с регулярным садизмом приводимый в исполнение.

«День психа» — не столько смешная, сколько безутешно горькая картина. О незаметном умирании личности в сплетенном ею коконе обыденности. Задыхаешься, испытываешь муки клаустрофобии в тобой же сконструированном пространстве несвободы. Ритуалы здесь крепче решеток, тяжелых запоров, за которыми чахнут внезапные желания, неоправданные надежды. Режиссер Марек Котерский признается: «Я снимаю собственный ад, а получаются комедии — ужасное вблизи оказывается смешным». Добавлю, что и смешное вблизи оказывается ужасным.

Интимные страхи, фобии, навязчивые идеи рассматривает фильм-микроскоп. Порой режиссер чрезмерно увлекается, и в зацикленности на подробностях быта вязнет напряжение, словно пластинка заедает на одной фразе. Но «День психа» — прежде всего фильм-дискуссия, в которую поневоле втягивается зритель.

Если проводить параллели, то вслед за «Осенним марафоном» вспоминается недавний фильм Отара Иоселиани «В понедельник утром». Он был тоже о попытке прорвать круг «календарной» заданности жизни. Впрочем, ведь и «Жил певчий дрозд», снятый тридцать три года назад, первоначально назывался «День-деньской»… Польский кинематограф, как никакой другой, родствен и понятен нам ментально. Заряжен теми же мучительными сомнениями.

Новое российское кино игнорирует современность. В этом одно из существенных отличий современного польского кино от отечественного. Поляки, следуя традициям Достоевского, ищут в непритязательном внешнем трагическую изнанку. Наших режиссеров манит интрига, которая для товарного вида пакуется в маргинальную декоративность.

Время волков

Российское кино оказалось «ретрозависимым», подавляющее число картин последнего времени («Папа», «Водитель для Веры», «Свои», «Долгое прощание», «Здравствуй, столица», «Время жатвы», «Русское») — перекличка с прошлым.

Фильм «Весьегонская волчица» Николая Соловцова — исключение. Причем из многих правил нового российского кино. Во-первых, действие фильма — экранизации повести Бориса Воробьева — разворачивается вне Садового кольца, вне Москвы, «где-то далеко в российской глубинке». Николай Соловцов — спец по части изображения животных в кино. Ученик Згуриди снимал не только научно-популярное кино, но и игровое, в основном про медведей. «Весьегонская волчица» — не романтическое приключение в духе Джека Лондона. Романтика преднамеренно развеяна авторами, утоплена в будничных реалиях жизни глухого поселка на краю тайги. Поселка, попавшего в осаду волчьей стаи. Это история потомственного охотника, жизнь которого буквально переворачивает мудрая волчица. Главное в фильме — взаимоотношения человека и волчицы, то и дело переступающих границы: ненависти — любви, предательства — сочувствия, прощения — прощания.

Среди плюсов фильма — попытка осмыслить понимание неоднозначности чувства доброты, отказ от прямолинейной дидактики. Почему довлеют волчьи взаимоотношения в стае односельчан? И человеческие — в стае волков?

По сути, авторы предлагают диспут о необязательности убийства, в который вовлекается зритель. Как и у польских коллег, у них нет заведомо приготовленных ответов. К плюсам отнесем и внятную актерскую работу Олега Фомина, сыгравшего главную роль и снимавшегося без дублеров.

И все же фильм можно назвать добротным… муляжом. Дело не в неладах с ритмом, режиссерских «опечатках». Не в слишком уж актерствующем ансамбле. Странно, что скромный фильм-монолог о мытарствах польского интеллигента оказывается более захватывающим, чем приключенческая история о схватке-дружбе человека и волчицы.

Просто в фильме Николая Соловцова нет атмосферы, воздуха времени и места. Нет подлинности в описании поселкового быта, в психологическом рисунке. Нет нагнетания саспенса. Нет финала. А главное — все полуправда. Словно смотришь кино, в завершении каждого эпизода которого слышишь режиссерскую команду: «Стоп. Снято!».

Вот она — суть отличия нашего кино от польского. Возможно, полуправда, которой инфицированы практически все российские картины последнего времени, есть следствие тотальной подловатой неправды, насквозь пронизавшей идеологию общества. Когда лживыми оценками, комментариями камуфлируются все события прошлого и самого что ни на есть настоящего. Чего уж тут пенять на кинозеркало?