Михаил Мугинштейн. Герман

С тарейший фестиваль в Европе (126 лет), как атлант, прочно держит высокую планку. Под руководством выдающегося интенданта сэра Питера Джонаса Баварская Опера концентрирует возможности завидно мощного организма (16 опер, концертное исполнение "Ирландской легенды" Вернера Эгка - к 100-летию композитора, концерты, балетные и вокальные вечера). На сей раз фестивальный прорыв был огранен девизом "Миф сегодня". В центре - дуэт премьер-раритетов, названия которых для русского слуха уже звучат как миф: грандиозная дилогия Берлиоза "Троянцы" и один из трех сохранившихся шедевров Монтеверди "Возвращение Улисса на родину" (1640). "Троянцы" имели противоречивую прессу. Отмечая музыкальное решение Зубина Меты и солистов, среди которых царствовала Вальтрауд Майер (Дидона), критики придирчиво анализировали режиссерскую концепцию Грэма Викка: недавний руководитель Глайндборнского фестиваля в своем мюнхенском дебюте старался встроить раскопки археолога в конструкцию современной архитектуры.

Безграничное время мифа - здесь и сейчас, везде и всегда - на самом деле трудно для актуализации. Здесь легко впасть в соблазн: магическая энергетика мифа провоцирует на прямое осовременивание. В нем теряет очки даже такой глубокий мастер парадокса, как Дэвид Олден, чьи виртуозные спектакли уже несколько лет - бомба фестиваля. "Улисс" в его постановке венчает трилогию Монтеверди Баварской Оперы (1997 - "Коронация Поппеи" Олдена - Айвора Болтона, 1999 - "Орфей" Ахима Фрайера - Болтона) - событие музыкального театра рубежа веков. "Улисс" (дирижер Болтон, сценограф Ян Макнейл) - фестивальный пик, но он ниже других постановок монтевердиевского цикла или генделевских вершин самого режиссера в прошлом году - "Ариоданта" и "Ринальдо" . Раннебарочный алмаз в новой мюнхенской редакции, приближенной к оригиналу, требует особенной шлифовки. Однако, взявшись за него, современный ювелир Олден утратил обычную для себя фантазийную каллиграфию.

Наиболее уязвима давно отработанная, в том числе и самим Олденом, ирония барочной аморальности. Юпитер-мафиози, тиражирующий секс с девушками-кроликами из "Плейбоя" - узнаваемый герой масскульта. Манипуляции массовки узнаваемы и назойливы. Игра лишена легкости, а сам Олден символично становится игрушкой времени, как Человеческая бренность в прологе: "Создавшее меня время победило меня".

К счастью, это не главное. Постановщики с неудержимым, как всегда, Болтоном овладевают бесконечно трудным произведением. Они отвечают на главные вопросы оперного мифа об Одиссее: как преодолеть груз войны и разлуки (прошло 20 лет после Троянской войны)? Что есть связь и разрыв времен? Каков путь человека к открытию себя и обретению новой жизни? Ответы даны в виде метафор: часы, показывающие разное время, зал ожидания вокзала и т.д. Прошлое, которое их соединяло, преодолевает страх возвращения и помогает супругам обрести друг друга в проникновенном финале. Бывший калека-нищий (неистовый Родни Гилфри с внешностью голливудского героя), отбросив инвалидную коляску - бутафорию прошлого - побеждает сомнения Пенелопы (мятущаяся героиня молодой американки Вивики Жено рождает звезду ХХI века). Брутальный Улисс нежно берет жену на руки. Прошлое сливается с настоящим, а зал со сценой.

Спектакль Олдена - высокое шоу, вытекающее из барочной оперы. Ее стиль - ХVII век, по словам Олдена, возможно лучший во всей истории музыки. По словам режиссера, это даже не опера, а скорей "театр с музыкой - концепция-бриллиант".

В иной ситуации оказываются олденовские "Тангейзер" и "Пиковая дама" - постановки режиссера образовали мини-фестиваль. Вагнеровский миф об одиночестве и духовном странствовании художника в романтическом двоемирии получает жестокий современный акцент. Опустошенный интеллигент, по сути, не нужен ни одному из миров-антагонистов. Сам певец-диссидент, странствующий с чемоданом, - не только объект агрессии обоих миров, но аккумулятор смертоносных противоречий. Состязание певцов идет под девизом "Германия наша". Но первая мюнхенская работа Олдена (1994) оставляет сильное впечатление. В отличие от "Пиковой дамы" (2001).

Миф о мятущейся русской душе, о взаимопревращениях любви и игры - вся фатальная метафизика остается тайной, неподвластной лобовому натиску. Герман на заре перестройке в ядовитой форме с погонами СА, офицер-чиновник, увлеченный портфелем с бумагами больше, чем Лизой. Но еще больше - Графиней. Их объединяет не тайна игры, но тайна прошлого: отверженный перевернутым обществом ("новые русские" Томский и Елецкий на фоне совковой массовки и прочие клише), Герман также не в силах расстаться с советским мифом, как Графиня - со своим. Социально-психологическая клиника вытесняет историю несчастной души. Однако жертва перестройки мечется в изобретательном контексте - от блестящего маразма в пасторали (ей озорно руководит переодетый розовой танцоркой Чекалинской, а Миловзор ходит в мундире Германа) до экспрессивной сцены у Зимней канавки: отчаявшаяся Лиза (нестандартная Катарина Далайман) с чемоданом пристраивается к мрачной процессии (вечно блуждающая впотьмах Россия?), а в конце сцены бросается в витрину салона для новобрачных. В финале после молитвенного хора "Господь! Прости ему!" мерзкий инвалид Нарумов сбрасывает мертвого Германа с кресла. Наступившая тишина прерывается автоматическим выбросом карт...

В общем, русский миф не становится понятнее. Тем более что не поддержан страстной музыкой. Талантливый дирижер Юн Меркль (его "Тангейзер" убеждает) копается в Чайковском на уровне грамматики и чем больше никнет музыка, тем претенциозней выглядит сцена. Среди певцов резко выделялась Елена Заремба (Полина, Миловзор). Что же касается Германа украинца Владимира Кузменко, то его надрывное пение удачно подтверждало клишированную концепцию спектакля.

Доказывая, что "мифы образуют исторический скелет нашей души и нашей коллективной памяти", Питер Джонас связывает в фестивальной концепции времена. В программе "Фестиваль +" фильмы, спектакли и коллоквиумы, сталкиваясь, разыгрывают свои мифы. Ставит точку выставка, посвященная Мадонне. Одиссей и Тангейзер, Мадонна и Рене Флеминг, чудно певшая в "Арабелле" Рихарда Штрауса, - таков сегодняшний миф в Мюнхене.