Глеб Шульпяков. Мыло Блума

П редставьте себе мыльный телесериал, пересказанный в манере Джойса. Это и будет роман Мануэля Пуига " Крашеные губки " (пер. с исп. А.Казачкова). Именно с этого романа - а не с его же " Поцелуя женщины-паука " - следует начинать знакомство с творчеством аргентинца: анти-Кортасара с поэтикой из этикеток.

Поражает, прежде всего, литературное изобилие Пуига. Количество лишней, совершенно бессмысленной информации в его романе потрясающе велико. Но именно механическое ее умножение дает в итоге эффект спертого воздуха, в котором живут и стареют безобидные обитатели провинции.

Техника, как было сказано, у Пуига джойсовская : вплоть до повторений приема катехизиса "вопрос-ответ". Однако сверхзадача - в отличие от того же "Улисса" - ничтожна, банальна, непритязательна: как кусок мыла в кармане Блума. На этом стыке усложненной формы для южных страстей и держится книга.

Штука эта абсолютно показательна для литературы провинциальных стран, каковой, безусловно, была Аргентина второй половины века. Кортасар , например, целенаправленно усложнял банальную реальность, делая ее таким образом приемлемой. Пуиг, наоборот, раскладывал жизнь на элементарные частицы, демонстративно усложняя формы их литературной обработки.

Оба метода провинциальны, но Пуиг куда более симпатичен.

Потому что честнее, что ли.

Второй номер продолжает публикацию блистательного романа Энтони Берджесса "Железо, ржавое железо". Полотно это эпическое и размашистое, однако выписано оно энергично и с юмором и, в отличие от " Войны и мира ", на утверждение смысла истории не претендует. Герои разных национальностей продолжают метаться на полях Второй мировой, мимикрируя в условиях тотального сбоя шкалы вечных ценностей. " ...Тебе уготована какая-то безумная роль в этом немыслимом бардаке... Если уж так сложилось, постарайся сыграть эту роль как можно лучше ", - говорит одна из героинь "Железа".

Эту фразу можно было бы вынести в эпиграф ко всему роману.

И ко времени, кстати, тоже.

Оба сочинения - и Пуига, и Берджесса - занимают львиную долю номера, оставляя на закуску: 1) небольшую зловещую пьесу для театра Но Юкио Мисимы " Ее высочество Аои " (пер. Е.Байбиковой), 2) стихи малайца Азиза Дерамана (пер. В.Погадаева), имеющие скорее познавательную функцию (в Малайзии пишут, у нас переводят, в огороде бузина), и 3) стихи участников московского Биеннале-2003 , переведенные скорее для отчета, чем для поэзии как таковой.

Я же настоятельно рекомендую по части поэзии читать интервью Григория Кружкова с Шеймасом Хини . Эта раскидистая беседа почти "на равных". Кружков - англоман и знаток, поэт и переводчик, каждым вопросом попадает в точку: и видно, что Нобелевский лауреат эти попадания с удовольствием оценивает.

Беседа эта удивительна тем, что на десятке страниц перед вами выстраивается цельная картина англоязычной поэзии ХХ века - благо "рисуют" знатоки высшей пробы. Это вообще очень интересная пара: когда сходятся пишущий и пишущий-переводящий. Тот, кто сидит, как фазан, внутри, - и тот, кто как охотник, идет по следу.

Отсюда эффект "стерео" в их беседе, некоторые пассажи из которой нужно цитировать и цитировать.

О Теде Хьюзе:

"Шутка в том, что у Хьюза действительно было эпическое и мифологическое ощущение Англии. Когда он думал о королевской власти, он видел перед собой не эту маленькую женщину... или ее заурядно благонамеренного сына Чарльза. Точнее, он видел их как бы на сцене шекспировского театра".

О Йейтсе:

"В творчестве Йейтса был героический аспект, почти как у основателя нации. Йейтс - это и начало, и конец".

О Дереке Махуне:

"В наше время наследником Йейтса в некотором смысле... может быть назван Дерек Махун. Прежде всего, Махун в ряде стихотворений применяет формальную строфику и, вместе с тем, благородный торжественный тон с музыкальными каденциями".

О Бродском:

"Джозеф был пламеннее, он вспыхивал и озарял вас как молния. В то же время... Джозеф был дидактичней. Он любил устанавливать правила".

Я дочитывал эту беседу на пути в метро, когда поезд шпарит поверху через Измайловский парк. По уши увязнув в нюансах англоязычной поэтики, я не заметил, как поезд остановился и распахнул двери. На фразе: "в Мандельштаме есть что-то от Хопкинса, когда фонетика слова и интеллект зажигаются друг о друга и начинают играть всеми красками" в отрытые двери ворвался холодный воздух, а вместе с ним русская частушка, сыгранная на перроне под гармошку подгулявшими пенсионерами.

Эффект был стопроцентным.

И, что самое удивительное, абсолютно не противоречащий разговору.