Сергей Костырко. Письмо Семену Файбисовичу

Письмо Семену Файбисовичу
По поводу романа "История болезни" - в книге: Семен Файбисович. Вещи, о которых не: Романы, повесть. М.: ЭКСМО-Пресс, 2002. √ 448 с. √ Тираж 3100 экз. ISBN 5-04-0880707-7

Сергей Костырко

Дата публикации: 22 Апреля 2002

С ема, когда вчера я сказал тебе в редакции, что вот сижу, жду Файбисовича с книжкой, а его все нет, и я, можно сказать, в отчаянии: что же буду я читать сегодня вечером, я думал, что это я так пошутил. И дошутился - читать "Историю болезни" начал в метро и уже не мог остановиться, пока не закончил - почти ночью, у себя на кухне. Собирался с утра позвонить, но не нашел у себя твоего телефону - и вот стучу емелю.

Первое чувство, которое я испытал, читая, - испуг. Поначалу мне казалось, что читаю роман-месть брошеного мужа - и только. Сведение счетов. Было даже ощущение, что я зашел в квартиру, дверь которой забыли закрыть, и хозяин, не зная о моем присутствии, разговаривает вслух сам с собой, точнее, с кинувшей его женой - скулит, проклинает и смакует жестокие фразы, которые произнес бы, если бы она согласилась его выслушать. Испуг был оттого, что какой бы ты ни был талантливый и умелый гиперреалист , но вот с этим материалом и этой - как бы неперебродившей, неостывшей - болью тебе уже не справиться. Не отбить его эстетической рампой. Слишком по живому, по больному. И текст обречен остаться публичным сведением счетов, для кого-то - скандальным, для кого-то - конфузным (по беспомощности, яростности, любви и ненависти повествователя). Что, в лучшем случае, отнесутся "с пониманием": "имеет право", "процесс письма, как психотерапевтический акт" и т.д.

Вот это ощущение прошло где-то к середине первой части. Дальше мне уже было без разницы, знаком я с персонажами или нет. Я читал роман о любви - истовой, страстной (соответственно, включающей и ненависть, и она здесь тоже - любовь), роман об ошеломлении этим чувством как бы задним числом. Читал про "подлое устройство миропорядка", про то, что чем безогляднее любишь, чем больше выкладываешься, тем глубже сам себя насаживаешь на крючок, и потом, когда потянут - а это рано или поздно происходит всегда, - крюк этот вывернет все твои внутренности наружу.

Присутствие этого сюжета, как главного, начинаешь чувствовать раньше, чем ты заговариваешь о своих взаимоотношениях с Богом, - по той дистанции, которую ты устанавливаешь между тобой - пишущим и тобой, живущим в тексте. По тому, как укладываешь ты "бытийное" в "бытовое" и "низменное". Именно поэтому твой текст уже не воспринимается романом из ряда "мужских романов" (это по аналогии с жанром "женского романа"; я бы расширил классификацию жанров поджанровым определением "мужской роман", так или иначе скрытым в других жанрах и обнаруживающим себя наличием жалостливого мотивчика: "я так ее любил, а она..." - "Ночь нежна". "Флейта-позвоночник". И т. д.). У тебя, слава богу, не жестокая мужская мелодрама. У тебя - попытка говорить о сущностном.

То есть, повторяю, "Историю болезни" я читал как роман про любовь. Не в том смысле "про любовь", что там сюжет такой (любил, бросила, мучаюсь). "История болезни" написана не столько про тебя и твою бывшую жену, сколько про твои взаимоотношения с самой любовью на материале вашей истории - поправка принципиальная. Про физику и, главное, метафизику любви, в пространстве которой все наши оценки законов типа "подлые", "бесчестные" и проч. нелепы в принципе. Отдаленная, но неизбежная ассоциация - "Манон Леско" . Традиция обращения с темой оттуда.

И сколько бы твой повествователь ни проклинал Варвару, как бы ни смаковал ее физиологическую и нравственную распущенность, ясно же, что - любит. И хочет не любить, а не получается. И чем больше проступает в героине отталкивающего, тем больше изумления у повествователя перед неистребимостью своей любви к ней. Повествователь как будто начинает догадываться, что к самой любви обычные мерки человеческих отношений вообще не имеют отношения. Ясно же, что человеческие качества героини не играют тут никакой роли. На том уровне, на котором ты говоришь о ней и всем остальном, вы все равны, все одинаково беспомощны перед жизнью, в том числе - и твой "удачливый" соперник Пархом (твое алиби художника здесь - в прорывающемся как бы противоестественном сочувствии к "удачливому" сопернику, так же, кстати, как и к другому, лондонскому).

Чтоб понятно было, о чем я, давай представим ситуацию, когда твоя Варвара сядет и напишет такую же книгу, только - от себя. То есть, как недотягивал Сема до того, на что претендовал; нет, не до нее недотягивал, а до того, что могло быть между вами. Напишет о том, как тесно, как душно ей всегда было в вашей жизни, с тобой, детьми, с работой и проч. и проч. И по большому счету будет имеет право, точно такое же, как и ты. Потому что, повторяю, ты забрюхался туда, где наши привычные "справедливо-несправедливо", "честно-нечестно" уже не имеют значения. Где понять до конца, что тут правильно, пользуясь "человеческими" критериями правильного и справедливого, невозможно по определению. Любовь - явление другого ряда, условно назовем - "нечеловеческого". Нечеловеческого в том смысле, что все остальные правила поведения, регулирующие наши взаимоотношения, основаны на некоем негласном общественном договоре. То есть предполагают исходить в наших взаимоотношениях из понятий справедливости, благодарности, взаимоотдачи и т. д., здесь даже "зуб за зуб" может выглядеть как некая формы справедливых взаимоотношений. Эти взаимоотношения - в нашей власти. Любовь же самым фактом своего присутствия сметает все привычные законы. Тут стихийное, первородное, природное, перед чем мы бессильны. В противном случае это не любовь, а торговля, как бы благообразно (с помощью понятий "верность", "долг", "благодарность" и проч.) она ни декорировалась. Ситуация любви каждый раз, мягко говоря, выгляди жутковато, не может не выглядеть, но любви нет дела до нашей оторопи от нее. Чем она и прекрасна. Ошеломленностью перед вот этой "жестокостью" любви (жизни) и держится для меня художественный уровень романа. Держится не бытовым и частным, а самим уровнем мысли о любви, присутствующим как бы вопреки, скажем, предпринятому повествователем прокурорскому расследованию особенностей психологии героини. Я вполне допускаю, что все выкладки повествователя-следователя абсолютно верны - и мелка по-человечески, и расчетлива, и "распутна" и т.д. И что из этого? Повествователь что, смог избавиться от любви к этой женщине? Ему стало легче?

Дотянуться до абсолютной полноты любви невозможно в принципе, если, разумеется, слово "любовь" употреблять не как отглагольное существительное. Мысль простая, очевидная, но при этом всегда труднодоступная, как и вообще все, что касается любви. Так что не только у твоих хулителей, которые застрянут на уровне понимания текста как текста-разборки, но и более "продвинутых" будет еще один аргумент - экзистенциальный уровень, на который ты претендуешь, не знает разделения на правых и виноватых в описанной тобой ситуации. Тебе больно, ты раздавлен и проч., но, извини, скажут, претензии уже не к твоей героине. Тем более что ослепленность обидой является здесь, так сказать, одним из, художественных исходных написания текста. И потому нЕхрена так наезжать на бедную девушку. Так скажут. И вроде как будут правы. Неправда их будет только вот в этой сосредоточенности на вопросе, кто тут прав, а кто неправ. Кто кого больнее обидел. Потому как если бы только этот вопрос стоял перед автором, он бы и писать не садился. Его бы попросту "не хватило" на весь этот текст.

А мужество, с которым ты взялся думать обо всем этом в романе, дорогого стоит. Как и твоя степень доверия к возможностям читательского понимания (на мой-то взгляд, вообще гипертрофированная). Вот за это и хотел вчера поблагодарить тебя по телефону. Тем более что мы даже не приятели, просто хорошие знакомые, и мне трудно представить другую ситуацию, в которой мы могли бы разговориться на эти темы - нет, не об истории с твоей женой, по большому счету мне нет дела до нее, а про устройство этого миропорядка. Вот на самом деле для чего существуют книги.

Если что резануло в моем тексте, извини. Но ты должен был приготовиться, публикуя этот текст, на самые разные восприятия. В том числе - на глумливое чтение про то, как "все это было у Файбисовичей", и про то, как мужик сводит счеты с бывшей женой, и проч.

Вполне допускаю, что высказанное имеет отношение в большей степени ко мне, чем к тебе и твоему роману. Но это уже с твоей точки зрения. Так сказать, родительской. А текст уже существует сам по себе, без тебя. И каждый будет читать в нем про свое. Это нормально. Этот роман сейчас уже так же принадлежит мне, как и тебе.

Сергей