Игорь Манцов. Ящерка и воробьи

Ящерка и воробьи
Игорь Манцов

Дата публикации: 2 Марта 2005

Х анна Арендт пересказывает довоенную новеллу Брехта. В темные времена агент властей явился к человеку, который "научился говорить нет" . Агент бессрочно поселился в чужом доме, сытно покушал и перед тем как улечься спать, спросил: "Будешь мне прислуживать?" Человек молча уложил его в постель, укрыл одеялом, стерег его сон и подчинялся его приказам долгие годы. Прислуживал и все так же молчал, пока агент наслаждался жратвой, сладкими снами, своей повелительной интонацией. Через семь лет агент разжирел и умер. Человек завернул его в рваное одеяло и выбросил на улицу. Вычистил постель, покрасил стены, с облегчением вздохнул и ответил: "Нет".

Теперь стенограмма репетиций мхатовского спектакля "Три сестры" (1940); может, самая невероятная русская книга столетия. Вл.Немирович-Данченко: "Это вас уводит от прежнего, приподнятого настроения. Вершинин вдруг скажет такую фразу: "Жалко, что молодость прошла!" И это тоже не пройдет мимо вас. У Маши настроение зависит от непрерывного внутреннего внимания к окружающему. Или ее настроение в этот момент просто "оседает", падает, растворяется в общем настроении акта?" - А.Тарасова: "Не хочется "оседать" . - Вл.Немирович-Данченко: "Да, мне тоже не хочется. Значит, все время идет какая-то внутренняя работа... Теперь я вижу Машу насыщенную, энергичную, упорную, настойчивую, стихийно верящую только в то, что в ее душе делается (выделено мной. - И.М. ) " .

Оба случая предъявляют одну и ту же антропологическую модель. Поведенческая лояльность человека осложняется непрерывной борьбой за осмысленную внутреннюю речь. Внутреннее измерение не то чтобы равнозначно социальному, нет, оно гораздо важнее. Внутренняя речь - первична. В ситуации самого жесткого прессинга пресловутая внутренняя работа дает шанс не оседать, не падать, не растворяться. В конце XIX столетия, когда секуляризация российского общества зашла слишком далеко и стало очевидно, что страна этой оголтелой светскости не вынесет, Чехову и Станиславскому с Немировичем доверили спасти саму идею сложности , поручили законсервировать сложность до лучших времен. МХАТ и сопутствовавшие ему избыточные стратегии мышления - временно, светским образом оформили тот сгусток метафизики, без которого невозможно развитое социальное тело. Это понимал Сталин, при первой же возможности объявивший МХАТ "лучшим в мире театром" . Сталин знал, что восторжествовавшая в стране идея "последней простоты" убийственна. Внезапный властелин след в след повторял путь мольеро-булгаковского Журдена: "Я бы хотел, чтобы было как в театре, так же красиво" . Но главное, так же сложно , ибо театр трех вышеперечисленных чудо-богатырей - не столько светская забава, сколько смыслообразующая лаборатория, антропологическая мастерская. Важнее госплана. Важнее академии наук. Изобретательнее, тоньше, нежели литература с кинематографом. "То, что доступно ремеслу, не по силам искусству МХТ, основанному на самых тончайших нервах исполнителей. Их работу по переживанию нельзя сопоставить с мышечной игрой актера-представляльщика или с работой мускулов рабочего. Поэтому непосильные требования к нам, артистам МХТ, неизбежно должны приводить к катастрофам и преждевременным смертям" (К.Станиславский).

В новомировской "Периодике" (март 2005 года) я наткнулся на системные претензии к Чехову. Эдуард Лимонов и Михаил Леонтьев, не сговариваясь, оскорбляют всего-навсего писателя, с чего бы? Ничего удивительного: оба фигуранта нашей политической сцены справедливо и скорее нутром, чем умом опознали в Чехове самого влиятельного русского политика минувшего века! Не балаболку, не ряженого, но теневого лидера. Политик должен наносить выверенные кинжальные удары, а не нанизывать один не обеспеченный смыслом эпитет на другой, как делают нынешние наши: "Это крайне буржуазное искусство, весьма и весьма ограниченное" . Или: "Чехов - автор русской интеллигенции... редкая, кстати, гнида" . На самом же деле Чехов - человек дела, настоящий русский мужик , вынудивший Сталина и новоявленную знать - суетиться, комплексовать, мечтать, стилизовать, снимать кальку, чуточку совершенствоваться и в меру своего убожества консервировать завещанную дворянской элитой сложность. Чехов не апеллировал к народу, в том числе советскому, не пиарился. Аристократ духа, Чехов целился много выше: умный, могучий, бандитствующий Сталин ходил перед ним на цыпочках, плясал под его дудку, не трогал, а, наоборот, безостановочно награждал его актеров, вот так.

В давней книжке Майи Туровской я читал, что Чехов стоит "у истоков антибуржуазной литературы Запада XX века" . Теперь Лимонов попрекает Чехова "буржуазностью" . И там, и там - ярлыки, востребованный временем жаргон. Но разница все-таки есть. Туровская влюблена в театр и оттого всегда содержательна. Лимонов влюблен в себя и тайно в себе не уверен, его словесная эквилибристика - плебейская борьба за статус грамотного гражданина. Вся его политическая возня, его порыв "ковать красную бесформенную массу" (Нил, "Мещане") - единственно для того, чтобы заменить прежнее общество взаимного восхищения новым, где вместо Чехова с Толстым будут котироваться лимонов с апельсиновым. Сейчас место неутомимого прораба духа где-то в четвертой сотне, между Катаевым и Гиляровским. С учетом общего уровня участников соревнований место недурное, завидное. Чехов же - первый и с огромным отрывом. Во всех номинациях. Как политик - тоже. Герой его пьесы "Леший" Хрущов мечтательно декламировал: "Я отращу себе крылья орла!" Смешной.

Кстати, отвечая на обвинения в "буржуазности", раздававшиеся из уст формировавшей свою кормушку пролеткультовской сволочи, Булгаков писал Сталину, в котором справедливо предполагал если не гуманизм, то волю к культурному строительству, о "глубоком скептицизме в отношении революционного процесса, происходящего в моей отсталой стране" . Когда в годы войны Молотов заикнулся о скорой немецкой революции, Сталин осадил его как буйнопомешанного: "Ничего там не будет. Для немца ухоженный газон важнее революции" . Не то здесь. Революция в стране, где нет разнообразия коллективных идей и образов, - это неизбежное перманентное упрощение. В ситуации архетипической бедности любым новым хозяевам приходится ориентироваться на фигуру доброго барина, о которой я с брезгливостью писал раньше. В этом же интервью Лимонов роняет: "Наш народ очень высокомерный" , "У нас народ очень своенравный, податливый на любую дрянь" , - и я слышу здесь интонацию нового князя , уже приготовившего своим будущим холопам порку вкупе с культурным террором, основанным на Пазолини и Жене. Естественно, вместо хлеба.

Предположим самое страшное. Тогда, очнувшись в постреволюционной повседневности, остепенившаяся богема , подобно Сталину, столкнется с необходимостью нормализации. Впрочем, эпоха уже бросила этот вызов победившим в начале 90-х либералам, и что же? Ничего, пустое место, полная идеологическая капитуляция. Внезапный тупик. Неловкая смена риторики в конце десятилетия. Страна стонет: "Не вер-рю!" Художественный театр давно не тот, а ничего другого ни Советами, ни либералами не запасено. Мы до сих пор подъедаем избыточную сложность, завещанную Чеховым и компанией. Лимит времени, кажется, исчерпан. Вот Лимонов с Леонтьевым, а вот "Турецкий гамбит", новорусский ответ на вызов времени, фальшивка .

Романы про Фандорина устроены примерно так. Есть некая эпоха столетней давности - Золотой Век, и есть темные времена, в которых пребывает читатель. Акцентируя этот радикальный разрыв , Акунин добывает смысл. В наше темное время внутренняя речь не совпадает с поведением, а в Золотом Веке - совпадает. Фандорин - человек, который "научился говорить да". Вот почему получились качественные комикс-романы: поведение персонажей идентично их внутренней речи, содержание можно передавать через пластическое взаимодействие героев. Читать такой роман - значит грезить наяву, актуализируя человеческую цельность.

Если романный Фандорин всего лишь сталкивается с молодой женщиной лицом к лицу, эта внезапная близость автоматически означает страсть, постель, любовь до гроба. В фильме нам предъявлен не победитель, джеймс бонд, а розовощекий бутон, затравленный вьюнош с испуганными глазами. Героиня того хуже: никакой плотскости и чувственности. Но, самое страшное, общение влюбленных сведено к стремительному чередованию их малоинтересных лиц; иногда кажется, будто героев снимали по отдельности. Меж тем поэтика акунинских романов требует преобладающего среднего плана , в рамке которого назначено взаимодействовать безупречной телесности мужчины и женщины, героя и друга, героя и врага. Так нет же, авторы не придумали ни одной выразительной мизансцены! Вот румынский князь пристает к героине: будто бы похоть. Но и здесь лицо монтируется к лицу. Где тут приставание, в чем тут проблема? Дайте два тела рядом, напрягите кадр, покажите, что она прекраснее и сильнее, что гад ее не достоин, а достоин один Фандорин. Ничего подобного: лица - лица - суетливая жизнеподобная массовка на общих планах - спецэффекты. Но и лица - скучные, глазки - пустые, люди - мертвые.

Лимонов упрекает Чехова в пристрастии к "чаю, зонтикам, помпезным и глупым разговорам" . Но еще в 30-е Мандельштам метко определил чеховскую систему как экологическую, то есть исходящую из проблемы мучительного соседства и сожительства людей. Зонтики и помпезные разговоры - стиль отчетного фильма. В телеинтервью авторы наивно козыряют достоверностью исторических деталей, тем более бессмысленной, что греза о Золотом Веке должна акцентировать недостоверное, иное . Разве Джеймс Бонд достоверен? Но образная система, в которую он был органично встроен, обеспечила Западу убедительную победу в холодной войне.

Вопиющее невнимание к человеческому: авантюрная женщина среди боевых офицеров должна создавать массу проблем и художественных эффектов, должна осуществлять зримый перебор желаний . Если она действительно хороша собой и умна, почему терпит подобного жениха: слюнтяя, размазню, идиота? Может, он богат, а она корыстна?! Исключено, ведь это история светлого времени, а не темного. Где правда жизни, о которой без устали трындел Станиславский? Где мучительное соседство людей? Где, извиняюсь, единство актерского ансамбля? Где работа ? Однообразный механический ритм. Пораженческий финал. Понравилось, как, едва не разбив объектив камеры, на траву плюхнулось тяжелое колесо, из-под которого внезапно выскочила юркая ящерица. Хорошо, ловко, похоже на кино! Живая мимолетная ящерка. Сама по себе. Без ансамбля.

Патруль тем временем тормозит агрессивного воробья.

- Кто таков?

- Орел!

- А тогда почему маленький?

- Болел!

Будемте милосердны.