Режим разобщения

Несмотря на активные поиски в последние годы новой национальной идеи, способной сплотить российское общество, социологи констатируют все большую его разобщенность и фрагментарность, с годами лишь увеличивающиеся. Единственные два параметра, объединяющая сила которых не вызывает сегодня сомнений у респондентов, — это история и территория. "Полит.ру" публикует статью Бориса Дубина "Режим разобщения", в которой автор описывает сложившуюся в российском обществе ситуацию и убедительно доказывает, что подобное положение дел является результатом осмысленной политики власти, преследующей свои цели. Статья опубликована в новом номере журнала "Pro et Contra" (2009. № 1), издаваемого Московским Центром Карнеги.

Это принципиально новаяситуация, которую
неправильно описывать встарых терминах
и категориях — ничего небудет понятно.

ЛевРубинштейн[1]

За последний год, наканунеи после думских, а затем президентских выборов 2007—2008 годов, в отечественнойпечати, аудиовизуальных медиа, Рунете характерным образом актуализировался,казалось бы, старый советский вопрос о поддержке власти, сотрудничестве с неюили, как вариант, о потенциале и формах противостояния ей со стороны тех илииных групп российского социума. Прежде всего, этот вопрос относят сегодня к такназываемой «творческой интеллигенции», «демократическим» или леворадикальнымдвижениям, но также к молодежи крупных городов либо даже к наименееблагополучным слоям населения. Данные эмпирических опросов о весьма скромныхмасштабах такого гипотетического противостояния приводились и обсуждались, втом числе и автором данных заметок[2].Впрочем, похожее оживление интереса к теме, вместе со вполне стереотипными дляполитической культуры России персонифицированными страхами и надеждами, можнобыло видеть и вокруг прежних выборов, в 2000 и 2004 годах.

Сейчас я хотел бы лишьподчеркнуть, что сам вопрос «С кем вы…?» в его сегодняшней формулировкепредставляет, на мой взгляд, предельную, окончательно выхолощенную форму осознанияи выражения тех спазматических поисков «национальной идеи», «элит» или «группразвития», путей модернизации страны, которыми советники власти, публицисты,политические комментаторы и эксперты так или иначе занимались начиная примернос 1993—1994 годов. Иначе говоря, с того периода, когда явно угаслипервоначальные импульсы и сравнительно простые, общедоступные и объединявшиемногих идеи, символы, лозунги «перестройки», встала (но не была осознана,продумана, артикулирована и намечена к решению) проблема социальной,культурной, идейной дифференциации общества, а из окружения власти начали темвременем постепенно, но последовательно устранять инициаторов, разработчиков ипроводников каких бы то ни было «реформ».

Отмечу несколько аспектовсоциально-политического и культурного порядка, который с тех пор сложился встране и с наибольшей ясностью выразился во время второго, итоговогопрезидентского срока Владимира Путина. Ограничусь наиболее важными: задачастатьи — не описание ситуации, а моделирование ее конструкции, примеры здесьимеют диагностический смысл.

Недифференциация, а фрагментация

В планесоциальной организации мы наблюдаем не дифференциацию функций и формсоциального взаимодействия, не их институционализацию и, соответственно,универсализацию смысловых оснований внутри- и межинституционального поведения,а продолжающийся процесс фрагментации социальных укладов иизоляцию их фрагментов. Социологические данные о недоверии к институтам иотказе россиян от общественного участия уже не раз приводились. Можно показатьтот же феномен на другом материале — на особенностях самоидентификации нашихсоотечественников, их позитивном либо негативном, стигматическомсамоопределении через поощряемое или запрещенное переживание принадлежности ктой или иной общности. Для России сегодня речь идет прежде всего об общностях,называемых в социологии аскриптивными (гендер, возраст, семья и дом, месторождения, «земля, на которой живем», «люди моей национальности»). Ведущиепозиции в автоидентификации россиян принадлежат именно таким партикуляристскимхарактеристикам, а не, допустим, профессии, гражданскому самопониманию(«конституционному патриотизму», по определению Юргена Хабермаса), критериямсамостоятельности и ориентирам жизненного успеха, политическим свободам,правам, взглядам и другим институциональным ценностям и обобщенным нормам.Другая важная характеристика самоотнесения человека в России сегодня —обращенность к условному прошлому. «Наша земля» и «наше прошлое, наша история»— два параметра, показатели значимости которых для самоопределения россиян запоследние двадцать лет заметно выросли на фоне неизменности других (скажем,«язык моего народа» — на уровне 20 проц.) и сокращения третьих (например,принадлежность к «советским людям», уменьшившаяся за 20 лет с 31 до 12 проц.,или к военному поколению, которая характерна сегодня для 1 проц. россиян; см.таблицу 1).

Таблица1

ЧТО В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬСВЯЗЫВАЕТСЯ У ВАС С МЫСЛЬЮ О ВАШЕМ НАРОДЕ?
(ПРИВОДЯТСЯПОЗИЦИИ, ЗНАЧИМОСТЬ КОТОРЫХ В НАИБОЛЬШЕЙ СТЕПЕНИ УВЕЛИЧИЛАСЬ)

Крайне существенно, чтоподобное фрагментированное состояние социальной материи представляет собой неаморфность и аномию, а, напротив, вполне функциональную характеристику, болеетого — условие управляемости населения. Разобщение масс — новая технологиягосподства над социумом в арсенале сегодняшней российской власти. Но это именноновая, другая технология по сравнению с тоталитарной советской — управление неот имени силы или авторитета власти, а с расчетом на слабость и безответностьсоциума[3].В собственных границах власти, в том числе — границах хронологических, такуютехнологию приходится оценивать как достаточно эффективную. Только это эффектне мобилизации, как в классические советские времена, а скорее «парализации»или кратковременного оглушения (рауш-наркоз).

Одним из инструментовподобной технологии управления выступает то, что, в противоположностьизвестному социологам и психологам феномену «релятивной депривации» (чувствуобездоленности в сравнении с благополучием другого), можно было бы назвать«релятивной привилегированностью». Советская власть уже в зрелый сталинскийпериод, с 1930-х годов стала предоставлять привилегииотдельным лицам и фракциям социума, но использовала их по преимуществу как знакодобрения и отличия, дарованный сверху и, в этом смысле, работающий наавторитет и позиции центральной власти, на интеграцию с ней более широкихкругов специально отобранного населения. Сегодня же, наравне с централизованнойраздачей знаков поощрения и наиболее ценных долей собственности (сырьевые иадминистративные ресурсы, торговля спиртным или оружием), речь идет определьном расширении сферы действия механизмов отличия. Теперь привилегииприсваивает едва ли не каждый взрослый член российского социума, посколькувидит их в любом имеющемся ресурсе и переносит на любые символические признакисобственного статуса, если тот хоть сколько-нибудь превышает нулевой. Делоздесь, как представляется, не просто в том, что, говоря словами окуджавскойпесни, «пряников сладких всегда не хватает на всех», а в том, что дозированиепривилегий и манипуляция микроотличиями — мощный рычаг социальной организации(но что еще важнее — самоорганизации) в посттоталитарных и постидеологическихрежимах после принудительной бедности и уравниловки во всем. В таком качестве он,например, начал работать в Венгрии при Кадаре или в СССР поздних брежневскихлет. За фасадом «гуляш-социализма» и «новой исторической общности людей»фактически выстроился социум повсеместных отличий и привилегий, барьеров иуровней доступа к каким бы то ни было социальным благам (по другойтерминологии, общество тотального дефицита[4]).

По законампародии

Но, узнаваясегодня «советское» в путинском политическом режиме, наблюдатель — хочу этовсячески подчеркнуть — имеет дело с ложным дежавю. В терминологии Юрия Тынянова, он сталкивается с«пародичностью» или, в более позднем словоупотреблении Эрика Хобсбаума, с«изобретенной традицией»[5].На иной политической культуре населения в последнее десятилетие выстроиласьиная система власти. Она — если говорить в целом и сравнивать с классическимсталинизмом или даже с брежневской эпохой — не строится на репрессиях.Репрессивные механизмы не используются в повседневном, плановом и массовомпорядке, хотя власти намеренно демонстрируют избыточную готовность к подавлениюточечных протестных действий — митингов, пикетов, демонстраций немногочисленныхгражданских активистов. Нынешний режим не опирается на господствующую идеологиюи партийный аппарат, не поддерживает состояние мобилизационной готовности.Реликты идеологии и политической мифологии носят пассивно-защитный илиадаптивно-компенсаторный характер, реанимируются лишь некоторые ключевыесимволы прежних эпох «тотальной мобилизации» (миф-Сталин, победа в войне).

Различные по происхождениюи функциям элементы советского, относящиеся к разным этапам существования СССР,в нынешних условиях наново придуманы или стилизованы. Представляя собойрезультат первичной, пусть самой грубой рефлексии официальных политтехнологов именеджеров медиа над советским, они требуют от исследователя новых средстванализа, рефлексии более высокого порядка, в чем и состоит трудность. Ониэклектично сконтаминированы в новых обстоятельствах внутренней жизни страны идругом внешнем окружении, встроены в другие рамки и переосмыслены в них для другихцелей. Характерность состоит в том, что это пародия в отсутствие оригинала,который, в его собственных чертах и под собственным именем, никому и ни в чемне явлен: его изображение вызывают и называют сегодня другие. По конструкцииперед нами тавтология — стершаяся или вырожденная метафора, которая отсылаетлишь к самой себе и обосновывает себя ссылкой на собственное виртуальноесуществование (двойное отражение, фигура «зеркало в зеркале»). Поэтому она инеотделима от постоянной самодемонстрации через массмедиа, невозможна без этойтотальной репрезентации. Вообще говоря, в нашем случае разделять систему и еерепрезентацию можно лишь условно, аналитически: репрезентация здесь и естьсистема. Медиатизацияполитики —это часть политики, продолжение политики средствами медиа, по правилам медиа ив формах медиа[6].

Результат — двусоставное,кентаврическое устройство политической жизни и политической культуры всегодняшней России. В зависимости от того, направлено ли оно внутрь страны иливовне, представители власти активизируют в своей риторике те или иныекомпоненты двойственного целого. Так, вперед на том или ином отрезке могутвыдвигаться новые технологии, обещающие невиданный прорыв (достижение цели),или «особый путь», отделяющий от всего мира (интеграция целого); отечественноеили европейское; советское или русское; сталинское или брежневское; державноеили националистическое и т. д.

Антропологическую развертку(срез) подобной конструкции составляют, опять-таки в терминологии Тынянова,«пародические личности» политиков, выдвигаемых на авансцену публичноговнимания. После появления в 1990-е годы знаковой фигуры Жириновского онипостоянно производятся отечественными средствами информации, прежде всего —основными каналами телевидения. Эти персоны (персонажи) поддерживают массовые иособенно «элитные» ожидания, что на политических подмостках появятся «новыелюди»; они быстро становятся популярными и узнаваемыми, но не воплощаютинструментальные деловые качества политических менеджеров или исполнительныхчиновников, не демонстрируют харизматический облик «вождя» и «спасителя», неотсылают к авторитетам и традициям прошлого. Ониклонируют созданную теми же массмедиа в начале тех же 1990-х виртуальную фигуру«нового русского» — с характерной двойственной отсылкой к «русскому», но уже не«медведю», а заметно лакированному, глянцевому, представленному с расчетом навнешний взгляд, можно сказать, на экспорт.

Церемониализациявласти и рассеяние политического

Фрагментацияроссийского социума — составная часть или один из аспектов его массовизации. Здесь нетпротиворечия или парадокса. Именно разложение и разрушение большинствасоциальных связей и форм за исключением круга самых близких выступает условием,основой унификации социальных реакций большинства населения. При этоминтеграция целого в современной России не вполне подпадает под классическиесоциологические теории. Если пользоваться терминами Эмиля Дюркгейма, это не«органическая» солидарность архаического сообщества, основанная нанепосредственном участиикаждого в жизни всего коллектива, но и не «механическая» солидарность модерногообщества, опирающаяся на разделение труда и дифференциацию современныхспециализированных институтов. В нашем случае социальная интеграция,предполагающая отказ от общественной активности, а также деинституционализациювсе большей части социального пространства, массовое и стойкое недовериероссиян к большинству социальных институтов, осуществляется с опорой на фигурупервого лица, складывается через обязательную отсылку к этому символическомутопосу. Такая отсылка опосредует очень многие, если не все, отношения жителейРоссии — к политике, власти, институтам социума. Фигура первого лица выступаетсимволом целого и обобщенным символическим посредником большинства публичныхдействий в рамках этого целого.

Поэтому солидарность попреимуществу выражается здесь как зрительское участие в церемониалахпредставления человека номер один (для россиян сегодня это по-прежнему ВладимирПутин) и пассивной поддержке-одобрении оглашаемых им решений, причемподдержке-одобрении практически «всеми», 70—80 проц. населения, как это было,например, в период кавказской войны 2008 года. Когерентность данного социума —безличная функция коммуникативного канала и персонифицированная производная отместа главного лица во властной иерархии (и, понятно, его места в телевизионнойпрограмме). Можно назвать такую интеграцию виртуальной и церемониальной. Церемониализация власти, ее присутствия,осуществления, перемещения и смещения, смены и т. д., как и соответствующая ритуализация«публичного» участия населения в «политике», — важная и, опять-таки, новаясторона путинского режима[7].

Политика, как ее обычнотрактуют социологи («…стремление к участию во власти или к оказанию влияния нараспределение власти, будь то между государствами, будь то внутри государствамежду группами людей, которые оно в себе заключает»[8]),в описанной ситуации становится все более тайной, закулисной и, как можнопредположить, все более простой, даже грубой. Поддержание границы между двумяэтими сферами, скрытой и демонстративной, равно как и ее постоянное, ноконтролируемое и дозированное нарушение в виде сенсаций, скандалов,разоблачений и всевозможного другого «слива» в желтой прессе, близких к нейаудиовизуальных медиа, — характерная черта социально-политического укладапутинских времен. Это выражение тех же основополагающих процессов социальнойфрагментации и самоизоляции, общей озабоченности проблемой границы(проблематичностью нормы) и демаркацией пределов «своего» пространства — вновьи вновь не удовлетворяющей, постоянной и всегда неокончательной.

Тут хотелось бы разобратьсяс двумя распространенными клише в описаниях нынешней ситуации политиками и ихсоветниками, а также более широким кругом экспертов, публицистов и др. Вопрекизаявлениям первых лиц и их трактовке близким окружением для путинского периодахарактерна никак не концентрациявласти:фигура первого лица не воплощает власть, но символизирует сверхвласть, управунад властью и власть над законом без ответственности перед кем бы то ни было.Напротив, в путинский период мы стали свидетелями небывалого рассеяния власти, умножения ирасползания источников решений и санкций, их вменения, проверки исполнения и т.п. на все более нижние и периферийные этажи, подсистемы организации управления(это же относится к силовым структурам и репрессивным органам). Зазоры инесогласованности в нормах поведения и ответственности между этими точками изонами власти, статусами и полномочиями многочисленных действующих лиц,облеченных той или иной властью, вовсе не являются частными дефектами иливременными сбоями в системе. Они представляют собой область вышеупомянутой«релятивной привилегированности» чиновников различных ведомств, необходимого ивыгодного им произвола, то есть составную часть всего социально-политическогоустройства. Большинство населения, при всех справедливых жалобах на чиновнуюкоррупцию и нерадивость, при постоянном чувстве собственной незащищенности отпроизвола и бессудного притеснения, более или менее адаптировалось к подобномуустройству, оно не настаивает на его реформировании и хотело бы лишь получатьболее полную и свое временную информацию, предупреждения о намерениях идействиях властей[9].

А это значит, что нередкораздающиеся с разной интонацией слова о деполитизации общественной жизни впутинской России, как представляется, не вполне адекватны. Те, кто ихпроизносит, исходит, причем фактически без обсуждения, из ее классическихопределений, выросших из идей и практики западных демократий. Но это означаетпоиск под фонарем. Между тем в советской и постсоветской России политическоекрайне слабо институционализировано, оно почти не вычленено из всей толщисоциального существования, или, другими словами, общество не отделилось отгосударства. Скорее стоило бы говорить о трансформированных в наших условиях, неклассических формах политики.Политическое не столько сокращается, сколько рассеивается или дажеразмазывается по поверхности коллективной жизни, подчиняясь той же тенденции кумножению границ и педалированию микроразличий, о которой говорилось выше.

Да, социологи действительнорегистрируют общественную апатию абсолютного большинства населения, о нейговорилось выше. Однако интерпретация этого процесса как ухода в частную жизньнеточна: такой уход мог бы стать реальностью только под охраной закона изащитой норм права («Мой дом — моя крепость»), тогда как подавляющеебольшинство россиян такой охраны и защиты вовсе не чувствует. Жители Россииизолированы друг от друга и не терпят «чужаков», но они никак не дистанцированыот государства, иначе одобрение недавних военных действий российской власти натерритории другой независимой страны со стороны четырех пятых населения вряд лиимело бы место. И эти четыре пятых не поддерживали бы насаждаемую государствомксенофобию — прежде всего, неприязнь по отношению к США. Эти четыре пятыхконечно же не находятся вне политики, равно как совершенно не случайнобольшинство российского населения в ответ на вопрос о выдающихся людях всехвремен и народов прежде всего называет государственных и военных деятелейРоссии. Точнее было бы представлять и анализировать эти феномены не каксвидетельства деполитизации, а как форму политического участия или политическойкультуры, типичную для посттоталитарных или авторитарных обществ.

Вместе с тем и демонстративныепоползновения властных верхов контролировать всё на свете, и уже упоминавшеесярассеяние власти, полномочий и ответственности,значительная неопределенность и для властей, и для населения правовых норм и ихнарушений (в последнее время это в особенности затрагивает трактовкупреступлений против государства и его безопасности, расширенное толкование иприменение относящихся сюда законов) ведут к расширению политическойподнадзорности и подотчетности. При соответствующем намерении представителивласти могут во многих действиях индивида или группы людей усмотреть «политику»(ср. «шить политику» или «сесть за политику»). Семантика понятия «политика»исподволь и без должного осознания аналитиками сдвигается в сегодняшнем обиходек инкриминируемым значениям «антигосударственная политика». Сегодняшние властиузурпировали политическую сферу и стремятся ее — в «слабых формах» — расширять,но в отличие от советского времени не считают предосудительным «аполитичность».

Теоретическаяпроблема для социальных и политических наук заключается в данном случае в том,что роль политики, значения политического могут в разных условиях принимать насебя другие формы и механизмы коллективного поведения, в том числе — непрописанные в институциональных кодексах и инструкциях, не легитимированныеправом. Их обнаружение, описание, понимание составляют отдельный новый комплексзадач, которые опять-таки заслоняются, блокируются слишком поспешной отсылкой к«прошлому» и нередко поверхностной диагностикой окружающего как всего лишь «дежавю».

Гламуризацияпубличности

Переходя кразговору о культуре в ее отношениях с политикой, стоит сразу же отметить, чтоинструментарий социального, да и общегуманитарного анализа феноменовсовременной культуры, тем более в политических аспектах, у российскихисследователей крайнебеден. Отечественное интеллектуальное сообщество по ряду причин долгооставалось в стороне от процессов модерна и самостоятельной рефлексии над ними.Оно не прошло, как Европа и США с конца 1920-х до начала 1970-х годов, полувековуюшколу реальных и жестких дискуссий о культуре и рынке, о массовом и элитарном,народном и популярном, об ангажированном и независимом, памятными вехамикоторых для Запада — называю лишь некоторые — остались «Измена клириков»Жюльена Бенда («La trahison desclercs», 1927, 1946) и «Что такое литература» Жана Поля Сартра(1948), «Массовая цивилизация и культура меньшинства» Фрэнка Реймонда Ливиса(1930) и «О пользе грамотности» Ричарда Хоггарта (1957), «Произведениеискусства в эпоху его технической воспроизводимости» Вальтера Беньямина (1938,1955) и «Диалектика Просвещения» Макса Хоркхаймера и Теодора Адорно (1947),«Заметки к определению понятия “культура”» Томаса Элиота (1948) и «Долгаяреволюция» Реймонда Уильямса (1961), «Либеральное воображение» ЛайонелаТриллинга (1950) и сборник «Массовая культура, издание второе» (1971). Ккрупномасштабным переменам культурной жизни, в политических и экономическихконтекстах, российская интеллигенция и ее продвинутые подгруппы оказались винтеллектуальном плане крайне плохо подготовленными. К тому же знакомство супомянутыми дискуссиями по книгам в читальных залах, да еще порядкомзапоздалое, в большинстве случаев — чисто информационное, поспешное иповерхностное, нимало не компенсировало реального в них неучастия. Теперь заэто приходится платить.

Ситуация в современнойроссийской «культуре», точнее — в экспрессивно-символическом производстверазличных групп авторов и в коммуникативном обиходе разных слоев публики, намой взгляд, подпадает под общую схему описания социально-политической жизни вРоссии, предложенную выше. Ведущая тенденция и здесь — последовательная фрагментация авторских групп, с однойстороны, и категорий потребителей — с другой.

Если говорить окультуротворческих группах, то в их деятельности, по меньшей мере с середины1990-х годов, сокращается общее поле соотнесения авторских заявок и критическихоценок, поле актуальной литературной и художественной аналитики. В немалойстепени это обусловлено уходом с общественной авансцены ведущего медиумамежгрупповых культурных коммуникаций советской эпохи — «толстых»литературно-художественных журналов. Можно говорить, что от них отвернуласьширокая читательская публика, наиболее образованные и относительноквалифицированные слои населения (в идеологическом и политическом плане переднами однозначный конец «перестройки» и крах ее идеологии, распад и разрежениеслоев поддержки).

Только за пять лет, с1990-го до 1995 года, среднегодовой тираж всех журналов упал почти в 17 раз(при уменьшении числа журналов в полтора раза)[10].У еще недавно признанных и популярных журналов он уменьшился гораздо заметнее —в 50—100 раз. Показательно при этом, что наиболее динамичная и прямо связаннаяс текущей ситуацией форма критики — рецензионная деятельность толстых журналов— заметно сократилась: так рецензионных откликов в 1997—1998 годы было вдвоеменьше, чем в начале 1960-х и конце 1970-х, хотя количество журналов этого типавыросло вдвое. В своих сопоставлениях и оценках рецензенты стали гораздо чащеориентироваться на признанные авторитеты и школьную классику, чем на актуальныхавторов, тем более — молодых[11].

Поскольку в культуресегодня почти нет заявленных эстетических и идейных программ, то нет ипринципиальной полемики, кроме апелляции «к личностям». Исследователи, вчастности, отмечают, что после неподцензурных манифестов группы СМОГ в первойполовине 1960-х годов вплоть до 2007 года, когда номер интернет-журнала РЕЦ подназванием «Новый эпос» стал манифестацией группы русскоязычных поэтовнескольких стран и разных поколений, в России не было опубликованных программлитературной инновации[12].Вместе с тем сегодня фиксируется крайняя узость экспертного сообщества,способного выносить оценки, которые были бы хоть в какой-то мере авторитетныдля культуротворческого слоя: «…круг компетентных, договороспособных и готовыхк самоорганизации экспертов не столь широк, чтобы набралось на два премиальныхсюжета с сопоставимым авторитетом»[13],— констатирует Дмитрий Кузьмин, обсуждая роль премии Андрея Белого всегодняшнем литературном сообществе.

Заявки на роль общего вкультурном обиходе России сегодня, кажется, выдвигает только гламур. Гламуризация публичной сферы, политики,культуры — еще одна ведущая тенденция социальной и культурной жизни страныпоследних лет[14]. Этотпроцесс, кроме всего прочего, обусловливается характерным для последнегопятнадцатилетия, а в особенности — для путинского периода сращением политики ибизнеса, их стремлением к массированному воздействию на область культуры.Ситуация как будто бы напоминает «возвращение государства» в его советском илипозднесоветском варианте, но это, опять-таки, мнимое сходство: мы имеем сегоднядело с другимгосударством,о чем уже шла речь выше. Значимый аспект ситуации — формирование слоя болеемолодых, образованных, урбанизированных и относительно благополучных россиян,чей образ мира претендует создавать и отражать гламур. Его верхнюю границуможно примерно оценить в 10—15 проц. населения (приблизительно таков объемгрупп, которые, по данным Левада-Центра на 2008 год, добились, с их точкизрения, материального благополучия, бывают за границей, несколько раз в месяцходят в кино и др.).

Идейная характеристикагламура — беспроблемность, стилистическая — эклектизм, главный эффект —массовизация, унификация. Показательно, что в глянцевых журналах, как и нанынешней политической сцене, нет полемики. Глянцевые журналы даже не упоминаютдруг друга (жесточайшая конкуренция их друг с другом и за «звезд», и за публикувсегда остается за сценой): часть в гламурной «культуре», например, журнал, —как, скажем, и фигура человека номер один в российской «гламурной политике», —словно бы равна всему целому и может его репрезентировать, не отсылаясь ни кчему другому. Соответственно, здесь исключается рефлексия, а потому нет икритики, которая редуцируется до promotion. Более того, сам этот вид изданий являетсярекламой, он — не журнал, а нечто вроде рекламного каталога модной фирмы,агентства. Адорно, анализируя индустрию западной культуры между двумя войнами,отмечал, что товар здесь сам является рекламой, а рекламные образы и тексты вамериканских журналах Lifeили Fortune уже неотличимы отредакционных статей[15].Глянец делает пределом значимости саму поверхность, границу зрения и зримого,как бы исключая вопрос о глубине.

В этом смысле граница, еепереживание, любование ею, ее культивирование превращаются в смысл действия,так что действие становится изолированным в себе, самодостаточным. Характерно,что глянцевый журнал — это не то, что читают, а то, что листают, просматривают(так, кстати говоря, и телевизор сегодня по большей части не смотрят — на негопосматривают или «листают» программы с помощью пульта дистанционногоуправления). А это значит, что мы имеем дело со специфически символическим,игровым или, еще точнее, церемониальным действием[16],со зрелищной (но не читательской!) культурой или даже с обществом зрелищ изрителей, автохтонным двойником «общества спектакля» Ги Дебора.

Культивированиеграниц и границы культур

Самое важное вэтой части рассуждений — то, чтофрагментация общего мира в современной российской культуре выражается для культуротворческих групп впостоянных процессахпроизводства, поддержания и демонстрацииусловных, символических границ своих микросообществ, клубов,кружков, компаний,проведении рамок демонстрации и восприятиязнаков «своего» или «нашего», а не в поискахи создании новых содержательных значений и образцов, тем более — образцов универсалистских,ориентированных на всеобщее. Это, хочу подчеркнуть, принципиальное изменение культурной ситуации. Изоляционизм (фрагментация) и демонстративность (церемониальность)— составные части одного феномена. Феномена тем более важного, что, собственно говоря, ровно так жедробно устроена сейчас ипублика, сообщество потребителейкультуры.

Мы имеем сегодня дело снесколькими отсеками культуры или, точнее сказать, зонамикоммуникативного обихода россиян[17].Наиболее массовый уровень образуют, условно говоря, зрителителесериалов и читатели издательских серийкниг карманного формата в мягких обложках, которые приобретаетлюбой покупатель (Everyman, Jedermann) в любом киоске на городском вокзалеили у выхода из метро. Это товары, рассчитанные на людей,воспринимающих себя как все и вместе совсеми: лаконичный значок на обложке книги,рекламируемой в московском метро («3миллиона читателей»), обращается именно к такойпублике, используя значимый для нее аргумент. Подобный потребительориентирован на повторение — и того, что уже видел сам, итого, что показывают другим. Циклы повторения здесь — короткие,обычно — ежедневные, от серии к серии. Пропущенная сериялегко восстановима, поскольку, во-первых, трафаретна, а во-вторых,ее смотрели все, так что на следующий день перескажут. Данная подгруппапотребителей привязана к коммуникативным каналам, а не ориентирована на выбор содержательныхобразцов. Книгидля нее(«хорошие» или «настоящие») — это книги той или иной серии,купленные в упомянутом киоске или полученные от таких жечитателей, родных и друзей, этот последнийканал сегодня, наряду с серийной покупкой, — изнаиболее значимых для читательской массы.Соответственно, рекомендации лидеров чтенияили экспертов по чтению в этом слоечитателей практически не присутствуют, здесь неработает критика, литературоведение, школьныйучитель или библиотекарь. Но потребители этой группы и самине выступают рекомендателями и экспертами: приобщение к культуре, продвижение культурныхобразцов в другие группы и слои — не их задача[18].

Другой уровень или сегментпублики — потребители гламура, люди моды, о них и образцахих «культуры» говорилось выше. Здесь другой ритмвзаимодействия со зрителями, читателями, слушателями, он сезонный или, впределе, годовой: смена новинок, новый премиальный цикл ипроч.; самый короткий отрезок — месяцмежду номерами модного журнала. При этомменеджеры гламурной культуры и практики гламурного обихода,создатели глянцевых журналов, звезды модных тусовоксегодня уже не ограничиваются замкнутым существованием в собственномкругу. Они претендуют на роль экспертов, оценщиков,рекомендателей культурных образцов(близость тех или иных среди них к представителямвласти и крупного бизнеса сейчас не обсуждаю, это отдельный комплекс проблем иисследовательских задач). Ближайшие к нимкруги читателей, зрителей, слушателей,ориентированных на моду, все чаще получаюти принимают сегодня книги по рекомендации журналов Elle или из рук ВладимираСоловьева, фильмы от Ренаты Литвиновой, музыку от Башмета(имена беру наугад, они могут быть другими) — то есть ссоответствующей авторитетной наводкой, непременным модным лейблом[19].Ссылки на то, что теперь «везде так», что перед намиприметы повсеместной и необоримой «глобализации» и проч., опять-такинеточны. Книжные рекомендации телевизионной «звезды» Опры Уинфри значимыдля многомиллионной аудитории, тираж «Нью-Йоркера»,влиятельного культурного ориентира, который вывел в мир неодин десяток крупнейших фигур, — выше миллиона, а рассчитанный наоколоуниверситетскую среду New York Review of Books имеет более сотни тысяч высокообразованныхчитателей. Такова реальная сложность развитого общества, системамногообразных связей между разными его слоями и уровнями,наконец, культурное выражение действительной значимостисреднего класса и его ценностей. Наш гламур на самом делестремится отвоевать себе хотя бы края поля, центр и преобладающуючасть которого заняла сегодня медиатизированная и церемониальнаяполитика, вытесняющая и трансформирующая культуру,включая ту, что хотела бы претендовать нароль мейнстрима. Политика развлечений —продолжение той же политики, а рольпассивного телезрителя — политическая роль, форма участия в упомянутойполитике.

Остаточный или, говорянесколько шире, синтетический характерносит публика «толстых» журналов, читатели, ориентированные на литературнуюклассику, или телезрители программы «Культура». Если говорить дляпримера именно о толстых журналах, то они за 1990-е годы, потерявпреобладающую часть читателей, занялифункциональное место чего-то вроде little review; правда, количество таких«малотиражных обозрений» в крупных и развитыхстранах исчисляется тысячами, в нашем же случаеих — полтора-два десятка. Это площадкидля дебюта (тем более важные при огромнойроссийской периферии, где разглядеть нового автора могуттолько в Москве и если он сам окажется в столице), где делаются заявки на местов будущих премиальных списках, а значит, и на местов литературном клубе или даже в большой литературной тусовке. Если глянцевые журналыработают с заведомыми звездами, заимствуя их символическийавторитет, то «толстые»делают звезд, а потом делят их:наиболеечасто публикующиеся в каждом из них авторычаще всего гастролируют и в других журналахэтого типа. При этом «толстяки» частично используют героев глянца, как, впрочем, и отдельныхпредставителей литературыэксперимента: роль таких журналов сегодня (можно было бы то же самое показать на примере новостных программ или составе участников ток-шоу наканале «Культура») —тоже эклектическая.

Типологическийсписок такого рода социокультурныхобразований в принципе открыт, и можнобыло бы развивать его дальше. Но для целей данной статьи я ограничусь еще лишь одним типообразующим примером— это маргинальная культура, культура смыслового и эстетического новаторства. Она обращена чаще всего к очень узкимкругам, даже кружкам аудитории, значительную часть которой составляют сами авторы, — такова аудитория, например,современной академическоймузыки, поисковых литературных журналов (например, российского «Воздуха»), либо, скажем, «ТЕАТРа.DOC»и связанного сним фестиваля «КИНОТЕАТР.DОС». Парадоксы такого рода культуры в нынешних российских условиях связаныдля меня с двумяобстоятельствами. Замкнутая достаточноограниченными группами людей, способных наоткрытие и заинтересованных в егопонимании, эта культура вместе с тем стремится выйти к предельно универсальным формам и значениямвсеобщего, человеческого (антропологического), будь оно экзистенциальным прорывом,эстетическим экспериментомили каким-то иным опытом. С другойстороны, эта культура, маргинальная по отношению к любому мейнстриму, в сегодняшних отечественных условиях приобретает — вольно или невольно —еще и политическоеизмерение. О двух этих пунктах я в заключение и хотел бы поговорить подробней.

Антропология какполитика: трансформациитемы

Вообще говоря,можно выделить два исторически реализованных типа репрезентации политического в искусстве. Онидостаточно известны изотечественной и зарубежной практики XIX—XXвеков, эпохи модерна.

Это, во-первых,ангажированное, мобилизационное искусство, как поддерживающее власть (официальное и официозное), так и протестное. Образно-символическими средствами оно воплощает программу тех или иных сил, стремящихся участвоватьво власти, поддерживатьсобственную власть или ниспровергать чужую.Такова, допустим, поэзия Маяковского(дореволюционного и советского периода в ихсходстве и различии), таково кино Эйзенштейна от «Стачки» до«Ивана Грозного».

Во-вторых, это критическидистанцированное искусство. Оно сознательно и последовательноработает с политическими фигурами, риториками,символами, мифами, демонтирует их, показывая,«как это сделано», и тем самым дает возможность в той илииной мере освободиться от устойчивой привычки к ним или от ихвременной магии и фасцинации (напомнюзаглавие известного эссе Сьюзен Зонтаг о ЛениРиффеншталь — «Фасцинирующий фашизм»).Такова в кино игровая «немецкая трилогия» ХансаЮргенаЗиберберга[20] или документальная «ПриватнаяВенгрия» Петера Форгача[21]. Таковыв живописи военные и мифологические циклы Ансельма Кифера[22].Таков «московский концептуализм» Ильи Кабакова иВиктора Пивоварова, Эрика Булатова и Д.А. Пригова.

Оба названных направления —примеры сравнительно прямого обращения кполитической тематике и символике. Но здесь возможны сдвиги и деформации. Вэтом плане мне хотелось бы отметить недавний,сравнительно новый для постсоветского периода, неклассическийповорот темы «политика и культура», «политика иискусство». При рассеянии политического игламуризации его публичной части в«нулевые» годы, о чем речь шла выше,политическое значение сейчас приобретает, с одной стороны, всепоисковое в культуре, а с другой — все репрессированное впубличной жизни. Два эти направления работыкультуротворческих групп можно объединить:речь идет о проблематике индивидуального или антропологического как ориентира вхудожественных поисках и каксоциально-репрессированного начала. В других условияхэту проблему образцово сформулироваладля себя авангардный американский кинорежиссер Сью Фридрих,заявив в одном из интервью: «Личное и естьполитическое» (“The personal is political”)[23].В наших условиях отстаивание права на индивидуальное идаже интимное как единственнуюдействительно универсальную, всеобщую ценность (в этом смысле — моральноеначало), возможно, дает один из примеров трансформацииполитического в условиях всеобщей,безальтернативной и гламурной «политики», как ирассеивающейся «гламурной культуры». Политическая и социальная практика редукции, вытеснения и уничтожения всего «непохожего»,«отличного» в массовизированном социуме и общедоступной культуре порождает влокальном масштабе, на маргинальныхучастках своего рода «восстание индивидов»(по аналогии с ортегианским «восстаниеммасс»).

Борьба за интимное,человеческое как за немногое нескомпрометированное общее ведется в миноритарныхкультурах на грани его исчезновения или невозможности. Приведу лишь несколькопримеров, их перечень может быть многократно продолжен. Таково, например,значение символики женского, детского, больного, смертного, отверженного,стигматизированного «большим» социумом в поэзии Елены Фанайловой — ее«бомжики», «подруга пидора», «даун и левша» и др. в книгах «Русская версия»(2005) и «Черные костюмы» (2008)[24].Такова семантика «бабушек в черном», обиженных или обезображенных человекомживотных, «ангелов недостоинства» в неорелигиозной лирике Сергея Круглова(книги «Зеркальце» и «Переписчик», 2008). Таковы одинокие гротескные персонажи,которые обживают руины некоей фантастической, но хорошо узнаваемой намицивилизации, практикуя своего рода «культ карго», в том числе — «язык карго», вколлективном сборнике стихов Арсения Ровинского, Фёдора Сваровского и ЛеонидаШваба «Все сразу» (2008). Таковы документальные социодрамы «ТЕАТРа.DOC»(докудрамы Ивана Вырыпаева и Михаила Дурненкова, Василия Сигарева и МихаилаУгарова)[25].Близка к этому роль телесного (открытого, то есть ранимого) и стихийного(природного, но загаженного), предельно деиндивидуализированного и предельноже, натуралистически материализованного в документальном кино АлександраРасторгуева, например, в его ленте о новобранцах чеченской войны «Чистыйчетверг» (2003)[26].

В массовой и гламурной культурахмир словно свернут в конструкцию зеркало в зеркале — настоящее в прошлом/прошлое в настоящем, «мы» как остров, сами по себе. В поисковой культуре, окоторой сейчас идет речь, на уровне манифестов поднимается проблемапротивостояния тотальности мейнстрима. Тексты же в границах миноритарныхкультур все чаще актуализируют характерную семантику слабости, хрупкости, даже поражения, причем в двухвзаимосвязанных смыслах этого последнего слова: в значении возможного краха,обреченности на проигрыш и в значении раны, боли, уязвимости. В этом планепредставляется глубоко не случайной растущая значимость для сегодняшнихминоритарных культур в России таких знаковых фигур новых гуманистовпослевоенной Европы, как Симона Вайль и Пауль Целан.

[1] Рубинштейн Л. Семечкигламурные// Грани. 2009. 9 февр. (http://www.grani.ru/Politics/Russia/m.147372.html).

[2] Отсылаю к блокусоответствующих материалов: Pro et Contra.2008. Том 12, № 2—3. Март—июнь. Нынешние заметки — развитие моей тогдашнейстатьи (Дубин Б. Институты, сети, ритуалы // Там же. С. 24—35), а такжепоследовавшей за ней «Границы и проблемы социологии культуры в современнойРоссии» (Вестник общественного мнения. 2008. № 5 (97). С. 67—74).

[3] Первоначальные соображенияна этот счет см. в статье: Дубин Б. О коллективной идентичности всовременной России: принципиальная конструкция и «слабые» формы // Пути России:Существующие ограничения и возможные варианты. М.: МВШСЭН, 2004. С. 233—238.

[4] Его блестящий анализ и далвенгр Янош Корнаи в своем «Дефиците» (1980, рус. пер. 1990).

[5] Так (пример Тынянова),пародия Ивана Панаева на русские переводы «из Гейне» «Густолиственных кленоваллея…» (1847) была всерьез воспринята современниками, издана через год послепубликации текста с нотами Николая Дмитриева и по сей день широко — и тожевсерьез — исполняется в качестве «цыганского романса» (Тынянов Ю.Н. Поэтика.История литературы. Кино. М.: Наука, 1977. С. 284—288). О другом тексте Тыняновпишет: «Весь огромный и шумный успех этой пародии заключался в том, что она обманула,сумела обмануть, что противники приняли ее за подлинное серьезноепроизведение…» (с. 288). У Эрика Хобсбаума см. его вступительную изаключительную главы в известном сборнике: The Invention of Tradition/ E.J. Hobsbawm, T.O. Ranger (eds) Cambridge; N. Y.: Cambridge Univ.Press, 1983.

[6] Могу предположить, чтотипологически сходный феномен массовизации и массмедиализации фиксировал всередине 1930-х годов Вальтер Беньямин, когда писал об «эстетизации политики».См.: Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его техническойвоспроизводимости. М.: Медиум, 1996. С. 65.

[7] Подробнее см. об этом: ДубинБ. Симулятивная власть и церемониальная политика // Вестник общественногомнения. 2006. № 1 (81). С. 14—25.

[8] Вебер М. Политикакак призвание и профессия // Он же. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990.С. 646.

[9] См. об этом: Гудков Л.,Дубин Б. Милицейский произвол, насилие, «полицейское государство» //Неволя. 2004. № 1. С. 28—37.

[10] Российский статистическийежегодник: 2007. М., 2008. С. 297.

[11] См.: Дубин Б., РейтблатА. Литературные ориентиры современных журнальных рецензентов // Новоелитературное обозрение. 2003. № 59. С. 563.

[12] Кукулин И. Ангелистории и сопровождающие его лица // Пути России: Культура — общество —человек. М.: МВШСЭН, 2008. С. 114 и сл.

[13] Кузьмин Д. Часыидут// OpenSpace. 2008. 10 дек.(http://www.openspace.ru/literature/events/details/6416).

[14] См.: Зверева В. Гламурв современной российской культуре // Пути России: Культура — общество —человек. С. 128—138.

[15] Хоркхаймер М., АдорноТ.В. Диалектика Просвещения. М.; СПб: Медиум; Ювента, 1997. С. 204.Собственно, сама фигура «звезды» является таким соединением товара и его(само)рекламы, поэтому«глянец» работает исключительно со звездами или, по крайней мере, всегда подаетсвоих героев/героинь как звезд.

[16] Так его определял ЮрийЛевада, см.: Левада Ю. Статьи по социологии. М.: [б.м.и.], 1993. С. 70.

[17] Подробнее я писал об этом встатье «Границы и проблемы социологии культуры…», указанной в примечании 2. Тамже оговорена сама возможность описания нынешней отечественной ситуации втерминах «культуры».

[18] Подробнее см.: Дубин Б.,Зоркая Н. Чтение и общество в России 2000-х годов // Вестник общественногомнения. 2008. № 6 (98). С. 30—52.

[19] См.: Дубин Б. Ограницах в культуре, их блюстителях и нарушителях, изобретателях и картографах// Неприкосновенный запас. 2007. № 4 (54). С. 200—206.

[20] О его фильме «Гитлер, фильм из Германии» см.: Sontag S. Syberberg’s Hitler // Sontag S. Under theSign of Saturn. N. Y.: Ferrar, Strauss & Giroux, 1981.

[21] См. о нем: http://hcl.harvard.edu/hfa/films/2008marchapril/forgacs.html

[22] См.: SaltzmanL. Anselm Kiefer and Art after Auschwitz. Cambridge; N. Y.: Cambridge Univ.Press,1999.

[23] См. о ней: BellL., Zryd M. Su Friedrich // http://archive.sensesofcinema.com/contents/directors/02/friedrich.html.

[24] См. анализ этих ее стихов вматериалах инициированного редакцией экспертного опроса «По ту сторонуиерархии» // Новое литературное обозрение. 2008. № 91.

[25] См. о них: Лидерман Ю. ФеноменТеатра.doc // Пути России: Культура — общество — человек. С. 150 и далее.

[26] См. его манифест«Натуральное кино» в журнале «Сеанс» (2008. № 35/36) и другие материалы этогономера. В манифесте Расторгуев пишет про «тело боли» («Больесть необходимое условие человека») и формулирует единственно возможную длясебя авторскую стратегию: «…это стратегия непристойного, асоциального.Стратегия деструкции. Стратегия боли. Надо сделать искусство источникомбеспокойства и неудобства».