Это и есть Америка

Лечу в Нью-Йорк, в самолете раздают въездные карточки, там есть пункт, что и на какую сумму ввозишь в США и не вывозишь обратно. Спрашиваю у стюарда: «Книги везу, писать?». – Свои? – Да. – Не писать, они ничего не стоят. – Еще не свои везу в подарок. – Антикварные? – Нет. «Современные ничего не стоят». Это у многих сидит в подкорке: современность ничего не стоит, все ценности – в прошлом. В Америке не так: сегодняшние интеллектуальные усилия – самое дорогое, они растят будущее, оно из них прорастает. Потому туда и уезжают интеллектуалы из России: здесь они – продавцы воздуха, там воздух – первое, во что надо инвестировать, потому что плоды – уже созданное – всегда можно тиражировать, а вот чем дышать сегодня и завтра… Заодно спрашиваю у стюарда: «А чего это вы на таких старых самолетах летаете?» - Где ж старый, - возмущается он. – Ну, лет двадцать ему, говорю. – Угадали, - отвечает, но это еще не старый, видели бы вы на каких американцы летают! Ужас, какое старье! (Вот он, теряющий в цене антиквариат, – старье). Так российского стюарда довели пропагандой до галлюцинаций: я летала по всей Америке на незнамо скольких самолетах – новехонькие, в одном, правда, возникли какие-то неполадки, так нас оттуда высадили, пришлось лететь составными рейсами: из Альбукерка (штат Нью-Мехико) в Бостон я добиралась на трех самолетах дольше, чем летела бы в Москву. Будучи наслышана про всякие возмещения в Америке морального ущерба на миллионы долларов, говорю своему издателю и переводчику Джиму Кейтсу, по чьему приглашению и летала в Штаты: «А нам за эту накладку золотые горы дадут?» - Ничего, - отвечает, – только другой билет.

Бардак в Америке, надо сказать, заметный, но чтобы получать компенсации за мелкие неполадки (за время моего двухнедельного путешествия их было несколько), надо долго судиться, а сутяг, как у нас это раньше называлось, в Америке не любят. Потому что отсуженные ими миллионы выплачивают, в конце концов, миллионы налогоплательщиков, вскладчину. Социальная ответственность у американцев в крови, хотя еще век назад сознание американцев немногим отличалось от нашего. Энди, профессор университета, занимающийся фольклором индейцев, говорит мне, что первоначально расизм в Америке касался отнюдь не негров, а ирландцев. Сохранились карикатуры, на которых ирландцы изображались свиноподобными уродами. Они, на сегодняшний взгляд, точно такие же, как WASP (белые англо-саксонские протестанты), еще век назад казались людьми другой расы. Расизм возникал как неприятие эмигрантов, отличавшихся своими привычками. Можно представить себе культурный шок, когда в страну с 1870 по 1920 год приехало 30 миллионов эмигрантов. Негры тогда были просто рабами. И вот то, что теперь американцы избрали президентом темнокожего, – победа, радость которой иностранцам (в том числе, большинству русских, живущих в Америке) не понять. Рабов удалось сделать свободными, а это процесс долгий.

Людей, живущих вне цивилизации – а в Африке слишком «всё дано» для простой жизни, жарко, еда круглый год растет и бегает, нет стимула развиваться, – удалось в цивилизацию интегрировать. Много надо было приложить усилий. Варианта всегда два: отторгнуть или интегрировать. Отторгнуть – просто, это та же экваториальная или, напротив, полюсная (юрта, олени, трескучий мороз) простота: нам ничего не надо, чужие, пойдите прочь. Какова бы ни была нищета, «обезьянность» или «моржовость» жизни, сторонники отторжения стоят на двух принципах: 1) «не делайте волны»; 2) «а олени лучше».

Джим Кейтс плакал весь день, когда избрали Обаму. В юности он боролся за права чернокожего населения - и вот победа. Проблема ведь не в цвете кожи, а в отсутствии навыков жить свободным и самостоятельным. Преступность – она всегда там, где знают один ответ на всякий сложный вопрос: мочить. «Высшей математике» надо суметь научить, в том числе тех, кто говорит: «Не учите меня жить». В мой прошлый приезд в Америку, в 1990 году, улицы были заполонены бомжами в картонных коробках. Сейчас я их не видела. Мой старинный друг культуролог и философ Михаил Ямпольский, ныне – профессор Нью-Йоркского Университета, сказал: «Все-таки Америка – великая страна, если смогла избрать президентом человека, чьи предки еще совсем недавно были рабами». То есть не в том величие, что избрала чернокожего, а что разницы не стало, хозяева переступили через свою психологию абсолютных властителей, бар и хозяев, рабы осознали, что мир состоит не из ненавистных хозяев, от которых никуда не деться, и товарищей по несчастью, - а из свободных индивидуумов, среди которых много немощных, и если им не помогать, их не любить – они озвереют, и остальные озвереют в ответ. Так устроена жизнь. В России этого многие не понимают.

Политкорректность – это дисциплина, обучающая относиться ко всем как к самому себе. Сказать: «дебил» - это как бы существо другой породы, а «с ограниченными умственными способностями» - это такой же, как ты, но твои способности ограничены в одном, а у этого – в другом. Быть политкорректным – это не позволять себе считать других людей «псами», «козлами» и «грызунами». Это тоже психологическое усилие, которое с наскока не дается. А когда принимается, то исчезает понятие нормы. Нормы нет – только законы. Молодой гетеросексуальный белый стройный блондин и седой инвалид-гомосексуалист-индеец одинаково нормальны в американском восприятии. С индейцами, правда, особая история. Поскольку европейские завоеватели несколько веков назад отняли у них земли, государство по сей день выплачивает им компенсацию. В штате Нью-Мехико я наблюдала эту отдельную жизнь индейцев: они живут в резервациях, держат казино, что другим жителям штата запрещено, весь доход – им самим, у них есть свое правительство, помимо общеамериканского, им разрешено торговать в Санта-Фе на центральной площади - и за места они постоянно дерутся, полицейским приходится быть начеку, могут поубивать друг друга. Называются индейцы политкорректно «native Americans», урожденные американцы, и еще «независимая нация» - это самоназвание, тоже в ходу.

Когда-то американцы сражались против апачей. Пресловутый специалист по индейцам Энди свозил меня в музей-форт Селден недалеко от Лас-Крусеса. Там начинал свою карьеру герой Второй мировой генерал Макартур, было это вроде иностранного легиона во Франции: новые эмигранты, чернокожие в том числе, служили здесь в XIX веке, тут проще всего было начать адаптироваться к новой родине. Апачи - одно из индейских племен. Племена воевали и между собой, а апачи в течение нескольких веков убивали конкистадоров и их потомков, отчего долину реки Рио-Гранде прозвали Долиной Смерти. Воинственным индейцам надо было преградить путь в глубь страны, и вот в этой поросшей чахлыми кустиками и кактусами пустыне, окруженной невысокими красными горами, и располагался форт Селден. Теперь там – руины. Смешно звучит: руины XIX века. Неистовые песчаные ветры разрушили все постройки, что неудивительно: архитектурный стиль Нью-Мехико называется «Адобе», в переводе - «грязь». Дома здесь строили из грязи, которую заливали в формы, высушивали - и получались кирпичи. Ну, чуток соломы добавляли. Потом стали строить из более прочных материалов, но внешний вид остался тем же: коричневые мазанки с закругленными формами и зубцами наверху. Красоты нечеловеческой. По вечерам и по праздникам зубцы светятся.

В пустыне, где был форт, водятся горные львы, мексиканские волки, тарантулы, скорпионы и гадюки. Как только я про это услышала, стала бояться их всех скопом. На заправочных станциях вдоль дороги даже плакаты висят с предупреждениями. А бедные солдаты форта, спасаясь от этих смертоносных напастей, решили в свое время сменить лошадей на верблюдов, как оно в пустынях и заведено. Не вышло: оказалось, с апачами ковбою на верблюде не совладать. Апачи теперь мирно живут на юге штата, навахо – на севере, но индейцев в штате – меньшинство: гораздо больше мексиканцев (с которыми индейцы не дружат) и ковбоев-фермеров. Вокруг руин форта – сплошные хозяйства, хлопковые поля и пекановые рощи. Специализация штата - хлопок и орехи пекан.

На пути в форт заезжаем мы с Энди и его русской женой Ольгой к ним домой. Ольга - специалист по сибирскому фольклору; живут они зимой в Лас-Крусесе, летом – в Москве, в Сибирь Ольга ездит в экспедиции. Сейчас Ольга хочет покормить десятилетнего сына супом и взять его с нами на прогулку. Он говорит: нет, к нему сейчас друзья придут. Отец тут же делает строгое лицо: друзей – нельзя. Только в присутствии родителей. Сын начинает горько плакать, от еды отказывается, ехать с нами отказывается, но ясно, что друзей ему таки не видать. Запрет отца – закон. Мы с Ольгой выходим на улицу. «Не хочу в этом участвовать, поскольку не разделяю», - говорит Ольга. В Москве, тем более, на даче, сын приводит кого хочет, полная свобода. А тут – протестантское воспитание: чтобы был порядок. В результате, в Лас-Крусесе сын – послушный, а в Москве – нет.

Индейцы дали миру слова: шоколад, томаты, авокадо, маис, чили. В Нью-Мехико перчик чили – как у нас соль. Еда бывает только острой (в меню против такого блюда нет перчика), очень острой (один перчик), очень-очень (два) и очень-очень-очень (три перчика). Индейцы - хоть и «огонь» (под воздействием чили) но уже бледный: спиваются. Перед ними чувствуют неизбывную вину: завоевали, насильно цивилизовали, но с другой стороны, не случись акта насилия, не было бы этого нового витка цивилизации. Первое деяние определяет будущее государства, американское – колумбово, со всеми плюсами и минусами. А с мексиканцами произошла вот какая история: когда евреи бежали из Испании от инквизиции в XV веке, многие обосновались в Мексике, в той ее части, которую завоевали американцы, в Нью-Мехико. Боясь преследований, евреи скрывали свою национальность, их потомки и не знали, что они евреи, только исполняли отдельные обряды, считая их традицией своей мексиканской деревни, одна из традиций была - жениться и выходить замуж только за жителей своей деревни. Так они и остались евреями, узнав об этом гораздо позже. А кактус сабра, растущий в Нью-Мехико, они привезли в Израиль - и он стал обозначать всех родившихся на Святой Земле.

Что поражает в Америке – стиль общения, все как бы друзья. Покупаем билет на поезд: кассирша улыбается, они с Джимом обсуждают Обаму – будто знакомые. И так повсюду. Больше всего разделяет людей, пожалуй, политика. У кого на машине наклейка «2008 Маккейн» и рядом «2004 Буш» - уже не вполне друзья тем, у кого «Обама». А демонстрировать политические пристрастия американцы любят: наклейки видишь и на входных дверях, и в палисадниках ставят щиты. Привычка к демонстративности привела к тому, что теперь каждый штат тоже придумывает себе идентичность: на номерах машин Нью-Гемпшира написано: «Жить свободным или умереть», Массачусетса – «Дух Америки». Но это баловство, тогда как поддержка той или иной партии означает определенную жизненную концепцию. Республиканцы – государственники (эвфемизм для блюстителей интересов ВПК, нефти, крупного капитала), несогласные для них - «индейцы», считаться с которыми вынуждает лишь священная корова Конституции. Демократы – раздолбаи, за свободу и справедливость. Вот мой Джим – совершенный раздолбай, что не мешает ему быть успешным издателем, президентом американской ассоциации переводчиков и образцовым семьянином. Джим говорит мне: «В холодной войне победила все же Россия. Посмотри – русские оккупировали Америку. Не осталось самого тихого и отдаленного уголка, где бы ни жили эмигранты из России». И Джиму это нравится. Он больше за права не борется, но активно сочувствует всем, кого пытаются лишить свободы и справедливости. Показывает мне в родном Бостоне площадь Скали, в самом центре. Тут, говорит, было дно – проститутки, наркоманы, бандиты. А построила квартал когда-то семья Скали, ей он и принадлежал, постепенно превращаясь в отстойник. Правительство штата все перестроило и переименовало в площадь правительства, чтоб прежнее название не вызывало дурных ассоциаций. Скали подали в суд: что ж такое – как дно, так Скали, а как фешенебельная площадь – так имени правительства?! И семья Скали выиграла суд. – Понимаешь, - говорит Джим, - это и есть Америка.

См. также:

• Татьяна Щербина. Двадцать первый век
  
• Татьяна Щербина. О неразумном, недобром, невечном