Миф о русском дворянстве

К началу XX века дворянство как «первое сословие» существовало фиктивно. Когда-то привилегированный класс распался на бюрократов, юристов, журналистов и т.п. Об истории возникновения и заката дворянства – книга Сеймура Беккера «Миф о русском дворянстве», готовящаяся к выходу в свет в издательстве «НЛО». Сегодня «Полит.ру» публикует фрагменты этой книги – последнюю главу «Рождение класса: дворяне-землевладельцы в годы революции и после нее», а также заключение «Дворянство, самодержавие и революция».

Рождение класса: дворяне-землевладельцы в годы революции и после нее

1905 — к правовому равенству

В последние годы период 1905—1914 гг. привлек обостренное внимание советских и западных ученых. Это освобождает меня от необходимости сколь-нибудь детально воспроизводить историю этих лет и дает возможность просто проследить развитие дворянского вопроса и вопроса о привилегиях на последнем этапе существования режима, опираясь на результаты, полученные в предыдущих главах.

Хотя порожденные ею надежды быстро сменились разочарованием, все же революция 1905 г. обозначила начавшуюся с большим запозданием политическую модернизацию России. Как система самодержавного господства, так и режим правовых привилегий были серьезно повреждены, хотя недостаточно серьезно, чтобы изменить природу власти. Революция и вызванные ею изменения материально затронули первое сословие. Более того, представители дворянства играли важную роль в этих драматических событиях. Если у разнообразных революционных элементов и было нечто вроде общей программы в 1905 г., то это была программа освободительного движения, образованного преимущественно интеллигентами из той части первого сословия, которая вполне вписалась в жизнь современного городского сектора тогдашнего российского общества. Их поддерживали либеральные провинциальные дворяне, земские деятели, являвшиеся, в духовном плане, членами той же субкультуры [1].

В первые годы двадцатого столетия эмигрантский журнал «Освобождение» и незаконный Союз Освобождения организовали кампанию за выборы законодательного собрания, и одновременно ряд ежегодно проводившихся общегосударственных земских съездов призвал к укреплению земства и к реформированию административных учреждений, управляющих жизнью крестьян. Деятели обеих групп твердо верили в необходимость отказа от сословной организации общества, где таковая еще сохранилась, в пользу системы правового равенства. Ободренное победами Японии в Маньчжурии, которые обнажили уязвимость старого режима, освободительное движение после трех лет активной борьбы добилось в ноябре 1904 г. созыва земского съезда. Одиннадцать пунктов принятой съездом резолюции содержали изложение программы либеральной интеллигенции и земских либералов, призывая, среди всего прочего, к парламентскому правлению и охраняемым законом гражданским свободам, к равенству политических и гражданских прав для всех граждан, независимо от сословного происхождения, и к освобождению системы земских выборов от начал сословного представительства [2].

Либералам, опиравшимся теперь на принятую съездом программу, удалось всего за несколько месяцев заручиться поддержкой значительной части провинциального дворянства. Поддержка пришла не только из земских организаций, в которых преобладали дворяне, но и, что особенно поразительно, от губернских дворянских собраний, которые традиционно привлекали более консервативных дворян, чем земство. Из семнадцати дворянских собраний, состоявшихся в декабре 1904 г. и январе 1905 г., одиннадцать поддержали призыв земского съезда о созыве общегосударственного представительного собрания [3]. Поведение дворянских корпоративных организаций можно объяснить влиянием нескольких факторов: давнишнее неприятие чиновничества со стороны дворян-землевладельцев, особенно консервативно настроенной ее части; связанная с этим неприятием убежденность некоторых (как либерально, так и консервативно настроенных) дворян, что первое сословие должно иметь право участвовать в управлении страной; и тот факт, что либералам удалось на время овладеть инициативой в дворянских собраниях.

Дворяне-землевладельцы рассматривали чиновничество, которое к концу века довольно далеко отошло от них, как чуждое и враждебное образование, составленное из потерявших корни приспособленцев и введенных в заблуждение поклонников Запада. Более десяти лет эти чиновники жертвовали интересами сельского хозяйства ради промышленности и торговли. Традиционалистски мыслящие дворяне не могли также смириться с тем, что бюрократия захватила место, искони принадлежавшее дворянству, — место советников самодержцев и исполнителей их воли. В 1905 г. эти эмоции воплотились в готовность поддержать требования освободительного движения об участии народа в законодательном процессе — дворяне предполагали, что именно они окажутся вождями любого законодательного собрания.

Столь же важен был и тот факт, что зимой 1904/05 г. в работе дворянских собраний участвовало лишь меньшинство тех, кто имел на это право; хотя посещались собрания более активно, чем обычно, но только либералы на этих собраниях были организованны и имели конкретную программу действий [4]. Подавляющее большинство помещиков либо, по обыкновению, игнорировали заседания, либо посещали их в состоянии обиды за прошлое, озабоченности за будущее и недоумения перед лицом усиливающихся нападок на самодержавие. И, как и само самодержавие, консервативные дворяне-землевладельцы были атакуемой стороной. Они ждали руководящих указаний из Петербурга, но видели там лишь слабость и шатания. Понятно, что в такой ситуации многие дворянские собрания временно подпали под влияние более либеральных, активных и лучше организованных членов.

Либеральные требования конституционных реформ были усилены общим негодованием по поводу сдачи Порт-Артура и Кровавого воскресенья в Петербурге. Потрясенный этими событиями и убежденный советниками, что требования реформ дольше игнорировать невозможно, 18 февраля Николай II указом на имя министра внутренних дел А.Г. Булыгина объявил о своем намерении создать совещательное собрание народных представителей. В манифесте, составленном в нарочито традиционных выражениях, император призвал «всех истинно русских… людей доброй воли всех сословий и состояний…» встать на защиту трона и отечества [5]. Поскольку летом и осенью 1905 г. революционный натиск продолжал усиливаться, Николай был принужден сначала согласиться на принцип представительства в соответствии с собственностью, а не сословной принадлежностью, а затем даже на предоставление ожидавшемуся собранию народных представителей не совещательных, а законодательных функций.

Губернские предводителя дворянства, de jure являвшиеся вождями первого сословия, а на деле — представителями нарождавшегося класса крупных землевладельцев, на своем мартовско-апрельском совещании 1905 г. отвергли принцип сословного представительства. Двадцатью голосами против шести они высказались за то, чтобы булыгинская Дума, как позднее стали называть совещательное собрание, избиралась разделенными на группы по интересу или классы и по принципу, установленному для проведения земских выборов в 1864 г. Хотя некоторые дворянские собрания на внеочередных летних сессиях продемонстрировали отсутствие согласия по вопросу о природе избирательного права, июньское совещание двадцати пяти губернских предводителей, вопреки возражениям традиционалистского меньшинства, предпочитавшего сословное представительство, подтвердило принятую на апрельском совещании резолюцию. Источником массового давления в пользу выборов, основанных на принципе правового равенства, стали три общегосударственных земских съезда, проведенные весной и в начале лета, которые единодушно высказались против сословного представительства и поддержали требование Союза Освобождения о проведении всеобщих, равных, тайных и прямых выборов. Майский земский съезд даже послал к императору делегацию во главе с князем С.Н. Трубецким, профессором философии Московского университета и единокровным братом московского губернского предводителя дворянства. Предостерегая 6 июня Николая II от попыток организации выборов на основе сословной принадлежности, Трубецкой заявил, что «русский царь — не царь дворян, не царь крестьян или купцов, не царь сословий, — а царь всея Руси...» [6].

Последняя попытка защитить принцип сословного представительства в Думе была сделана четырьмя из пяти народных представителей, включенных в проходившее в двадцатых числах июля преимущественно бюрократическое Петергофское совещание по обсуждению проекта Думы. Среди этих четверых были бывшие губернские предводители граф А.А. Бобринский и А.П. Струков, которых поддержал А.С. Стишинский, бывший товарищ министра внутренних дел и член Особого совещания по делам дворянства, являвшийся в то время членом Государственного совета. Стишинский направил императору личную просьбу, в которой предупреждал, что система выборов, основанных не на сословной принадлежности, а на собственности, явится роковым ударом, от которого дворянство не оправится. Пятым народным представителем был историк В.О. Ключевский, который за два десятилетия до этого характеризовал в своих лекциях сословия как анахронизм. Ключевский присоединился к большинству совещания, рекомендовавшего разделение избирателей не по сословной принадлежности, а по владению собственностью [7].

По избирательному закону, принятому в августе 1905 г., члены Думы, не считая депутатов от двадцати шести крупнейших городов, избирались в соответствии с принципами, по которым проводились выборы в уездные земские собрания в 1864—1890 гг. В каждой губернии депутатов Думы должны были избирать собрания выборщиков, назначенные тремя куриями избирателей, а именно: частных землевладельцев, владельцев городской недвижимости и представителей крестьянских обществ. Когда четыре месяца спустя Думу наделили ограниченными законодательными правами, а избирательный закон был изменен во исполнение обещаний, данных в октябрьском манифесте, была добавлена четвертая курия для промышленных рабочих и был отменен имущественный ценз для голосования в курии мелких землевладельцев. Курия мелких землевладельцев избирала представителей, которые заседали в первой курии вместе с крупными землевладельцами, имения которых давали право на прямое участие в голосовании. Благодаря отмене имущественного ценза, в первой курии появилась обширная, даже доминирующая фракция крестьян, владевших, кроме наделов, купленными участками земли; в некоторых губерниях, где крупное землевладение не получило распространения, они даже оказались в большинстве. В рамках всей страны в результате выборов 1906 г. почти 30% губернских выборщиков по первой курии составили крестьяне, а 54—55% — крупные землевладельцы, преимущественно дворяне [8].

Но прогресс духа правового равенства не остановился на принятии закона о выборах в Думу, а проявился также в октябрьском указе 1906 г., который покончил со многими ограничениями личных прав крестьян и ликвидировал в системе государственной службы все особые преимущества, основанные на сословном происхождении [9].

Несмотря на это победное шествие принципа правового равенства и сужение сферы сословных привилегий, сделавшие еще более бессмысленным сохранение правовых межсословных различий, сами различия сохранились в полном объеме. И этот факт нашел отражение, хотя и не вполне явственное, в организации Государственного совета после его восстановления в феврале 1906 г. как верхней палаты нового российского парламента. С этого момента только половина членов Совета назначалась императором. Вторая половина избиралась, но таким образом, что роль корпоративных сословных учреждений дворянства и купечества получалась довольно двусмысленной — двусмысленной, потому что было неясно, избраны они как представители традиционного социального порядка или как современные группы, объединенные общими интересами. Последнее предположение кажется более вероятным: государство обратилось к использованию корпоративных сословных учреждений из соображений удобства [10]. Из девяноста восьми выборных членов Государственного совета семьдесят четыре были представителями сельских землевладельцев: восемнадцать членов избирались общегосударственным съездом выборщиков, избранных, в свою очередь, дворянскими обществами губерний, в которых проводились дворянские выборы; тридцать четыре члена избирали губернские земские собрания; шестнадцать членов избирали землевладельцы (независимо от сословной принадлежности) тех губерний Европейской России, в которых не было земства; и шестерых избирали землевладельцы десяти привислянских губерний. Из этих семидесяти четырех членов Государственного совета только восемнадцать должны были по закону принадлежать к дворянству, но на деле подавляющее большинство их принадлежало к этому сословию, которое до сих пор владело большинством площади частных земельных владений России. В Государственном совете дворяне-землевладельцы по большинству вопросов занимали различные позиции, но обычно выступали единым фронтом в защиту собственных классовых интересов [11].

Небольшим меньшинством в Совете были двенадцать представителей торговли и промышленности, выбиравшиеся из их членов общегосударственным съездом выборщиков от ряда организаций: комитетов торговли и промышленности, комитетов бирж и купеческих управ. Шесть выборных членов Совета представляли православную церковь и еще шесть — Академию наук и университеты. Таким образом, избиравшаяся половина Государственного совета должна была представлять несколько основных групп интересов, но избирательные процедуры превратили ее в корпоративное сословное представительство дворянства и купечества.

Революция 1905 г. обозначила еще одну важную ступень в эволюции России от сословного общества, основанного на узаконенных привилегиях, к обществу массовому, опирающемуся на принцип правового равенства, но при этом не порвавшему окончательно с принципом межсословных различий. Сохранению этого принципа суждено было внести путаницу в гораздо более значительные аспекты политики в период после 1905 г., чем просто состав Государственного совета.

Экспроприация земли и реформа избирательного права

Движение, начавшееся как кампания за конституционные реформы, после Кровавого воскресенья стало массовым. Крестьянское восстание, развернувшееся весной 1905 г. и продлившееся до лета 1907 г., было самым серьезным из такого рода событий за 130 лет. Мы уже говорили об экономических аспектах его воздействия на дворянское землевладение. Его политические последствия были не менее внушительны. Крестьянские бунты в сочетании с угрозой экспроприации крупных и средних имений и с не вызывавшим симпатий характером Первой Думы положили конец заигрываниям помещиков с либерализмом. Открывшаяся в 1905 г. глубина крестьянского гнева убедила либеральную интеллигенцию и просвещенных бюрократов в том, что принудительное перераспределение земли в пользу крестьянства было политической необходимостью. Стоявшие на центристских позициях октябристы и все партии слева от них поддержали идею экспроприации, и в конце 1905 г. с благословения Витте правительство разработало проекты ограниченной экспроприации. Более того, выборы, прошедшие в марте 1906 г., закончились появлением Думы, подавляющее большинство которой выступало за принудительное перераспределение земли. В ответ дворяне-землевладельцы отвергли лидерство либералов и, выдвинув альтернативный план умиротворения крестьянства, организовали группу давления для защиты своих интересов, пользуясь новой политической свободой, появившейся как результат революции 1905 г.

Отталкивание от либералов, которые составляли большинство на губернских дворянских и земских собраниях в период борьбы за конституционную реформу и на которых теперь возложили вину за атаку на права собственности, началось зимой 1905/06 г. и достигло кульминации годом позже в решительном сдвиге вправо во время дворянских и земских выборов. Даже столь умеренные губернские предводители дворянства, как князь П.Н. Трубецкой (Москва) и М.А. Стахович (Орел), были забаллотированы на выборах из-за прежнего активного участия в освободительном движении. А.Д. Самарин, предводитель дворянства Богородского уезда с 1899 г., торжествующий оппонент Трубецкого на московских дворянских выборах, укорил своего предшественника за его «податливость крайним левым элементам...» [12].

Выдвинутая помещиками альтернатива политике экспроприации частной собственности заключалась в превращении общинного крестьянства в класс индивидуальных землевладельцев. Первым эту программу публично огласил Всероссийский союз землевладельцев, образованный 203 собственниками земли, почти исключительно дворянами, из тридцати трех губерний, собравшийся в Москве в ноябре 1905 г. Среди инициаторов создания Союза были Н.А. Павлов, близкий сотрудник Мещерского по газете «Гражданин», и А.А. Чемодуров, возглавивший Совет нового союза [13]. Второй съезд группы в феврале 1906 г. подверг критике план экспроприации сдаваемых крестьянам в аренду частных земель, разработанный директором Главного управления землеустройства и земледелия (бывшее министерство земледелия и государственных имуществ) Н.Н. Кутлером, а также призвал к удалению председателя Совета министров Витте, которого считали ответственным за проект экспроприации. В январе 1906 г. план экспроприации был отвергнут, и специально созванным общегосударственным совещанием губернских и уездных предводителей дворянства был одобрен план ликвидации сельского общества и создания класса крестьян — индивидуальных земельных собственников. Несколько других губернских дворянских обществ и земских собраний быстро последовали этому примеру. Ободренный этой поддержкой своих собственных политических пристрастий [14], Николай II в феврале отправил в отставку Кутлера, а в апреле — Витте, так что в окончательном варианте новых Основных законов оказался вписанным принцип нерушимости частной собственности [15].

Но шаги эти угрозу экспроприации не устранили — напротив, именно таков был лозунг большинства партий и фракций Первой Думы, начавшей работу в конце апреля. В следующем месяце первый съезд уполномоченных губернских дворянских обществ, группы, созданной в основном для противодействия программе экспроприации, присоединил голос к кампании за преобразование общинного крестьянства в класс индивидуальных земельных собственников. В мае и правительство определенно высказалось против экспроприации частных земель, за ликвидацию сельского общества и консолидацию крестьянских владений. Когда Дума стала настаивать на требовании экспроприации земли, не обрабатываемой своим владельцем, правительство в июле 1906 г. ее распустило. Новый председатель Совета министров П.А. Столыпин воспользовался временем до первой сессии Второй Думы для того, чтобы в ноябре 1906 г. ввести новый земельный закон указом, который в основных своих положениях был близок предложениям дворян-землевладельцев: постепенное уничтожение общинного землевладения и консолидация крестьянских наделов, что — по замыслу творцов политики — должно было привести к появлению прилежного и работящего крестьянства, проникнутого консервативной идеологией мелких земельных собственников. Когда и Вторая Дума стала настаивать на экспроприации частнособственнических земель, ее также распустили в начале июня 1907 г. [16]

В ходе кампании против экспроприации и за альтернативную программу дворяне-землевладельцы впервые в истории начали превращаться в организованную группу защиты собственных интересов. Как уже отмечалось, Всероссийский союз землевладельцев был создан в ноябре 1905 г. по инициативе провинциальных помещиков из таких губерний, как Самарская и Саратовская, где угроза насилия со стороны крестьянства чувствовалась особенно остро. Зимой 1905/06 г. нарастало настроение в пользу создания постоянной общегосударственной организации, которая была бы составлена из специально для этой цели избираемых делегатов губернских дворянских обществ и защищала бы помещичьи интересы от угрозы со стороны взбунтовавшихся крестьян и вставших на ложный путь либеральных бюрократов. Создание такой организации поддерживали две несходных группы: консервативно настроенные провинциальные дворяне-землевладельцы, активно участвующие в местной политике и близкие к тем, кто создал Всероссийский союз землевладельцев, и жители столицы — сходно мыслящие земельные магнаты (вроде тех, которые предыдущей весной создали Отечественный союз, выступавший в защиту сословного представительства в чисто совещательном народном собрании). Действуя через дворянские собрания, которые к этому времени прекратили свой недолгий флирт с либерализмом, сторонники идеи постоянной общегосударственной организации дворянства вынуждены были преодолевать сопротивление губернских предводителей. Среди них было много умеренных, типа октябристов (например, П.Н. Трубецкой, В.В. Гудович и М.А. Стахович), и большинство из них адекватно понимали эту инициативу как попытку обойти предводителей и, пожалуй, также помешать Думе еще до начала ее первой сессии. В апреле 1906 г. совещание губернских предводителей под давлением двадцати шести дворянских обществ вынужденно поддержало призыв к созданию постоянной общегосударственной организации [17].

В мае прошел первый недельный съезд уполномоченных дворянских обществ. В следующие десять лет таких состоялось еще одиннадцать. В промежутках между съездами деятельность концентрировалась в Постоянном совете пятнадцати, треть которого обновлялась на очередном ежегодном съезде. Членство в организации, обычно именовавшейся Объединенное дворянство, было добровольным и открытым для всех губернских дворянских обществ. Делегация каждого из обществ имела на съездах один голос. Хотя вначале ряд дворянских обществ бойкотировал организацию, а некоторые впоследствии ее покинули, ее численность выросла от двадцати девяти обществ в мае 1906 г. до тридцати девяти в марте 1913 г. (из сорока одной губернии с дворянскими выборами, включая четыре кавказских) [18]. Организация с самого начала дистанцировалась от либерализма, проявлявшегося в позиции многих предводителей в 1905 г., что выразилось в оглушительном поражении Трубецкого и Гудовича на выборах председателя первого съезда, которым стал консервативно настроенный А.А. Бобринский. Эта враждебность к либерализму смягчилась только с поражением на дворянских выборах зимой 1906/07 г. таких умеренных деятелей, как Трубецкой и Стахович. Напуганные радикализмом двух первых Дум по земельному вопросу и продолжавшимися крестьянскими волнениями, многие из сохранивших свои посты умеренных предводителей дворянства сдвинулись к позиции Объединенного дворянства. Соответственно начиная с 1907 г. губернские предводители стали автоматическими членами Постоянного совета и ежегодных съездов организации, с правом голоса [19].

Объединенное дворянство было полно противоречий, отражавших как переходный характер — между абсолютизмом и конституционализмом — российской политической жизни после 1905 г., так и неопределенное положение первого сословия в последние годы старого режима. Хотя Объединенное дворянство состояло из губернских дворянских обществ, представлявших собой официальные сословные учреждения, но движущей силой всей организации были отдельные люди, действовавшие частным образом и пользовавшиеся недавно дарованной всем подданным империи свободой собраний. Само по себе Объединенное дворянство не входило в состав дворянских корпоративных организаций. Членство здесь было добровольным, и решения не носили обязательного характера даже для вошедших в эту организацию дворянских обществ. И хотя она представляла собой надстройку над дворянскими корпоративными организациями, но при этом выражала и защищала интересы только 12% дворян — членов семей, владевших значительными земельными имениями. Председатель Постоянного совета Объединенного дворянства в 1906—1912 гг. представлял собой образцовый пример двуликости организации: титулованный аристократ и бывший губернский предводитель, выступавший в 1905 г. за сословную Думу, граф Бобринский являлся также предпринимателем нового типа — «сахарным магнатом», игравшим видную роль в торговых и промышленных кругах Москвы [20].

Объединенное дворянство множеством нитей было связано с государством. Его вожди и основатели в силу общественного положение и/или по должности имели прямые связи с правительством и двором. Первый съезд, например, собрался в зале Главного управления землеустройства и земледелия, по приглашению его директора и одного из основателей организации Стишинского. Председатель Бобринский не менее раза в год удостаивался аудиенции у императора [21]. Вначале организация предпочитала для достижения своих целей использовать эти связи в высших сферах и продолжала использовать их до конца, но все чаще она стала в большей степени полагаться на поддержку своих сторонников в составе Государственного совета. Треть делегатов первого съезда и девять из пятнадцати членов первоначального Постоянного совета являлись выборными членами верхней палаты, а буквально все восемнадцать членов Государственного совета, избиравшиеся дворянскими обществами, и примерно половина из тридцати четырех, избиравшихся земством, участвовали в работе Объединенного дворянства [22].

Точнее всего съезды уполномоченных дворянских обществ могут быть описаны как лоббистская организация, созданная для того, чтобы использовать в интересах особой группы возможности возникшей после 1905 г. более открытой квазипарламентской политической системы. Создание Объединенного дворянства было признаком нараставшего среди помещиков недовольства курсом государственной политики. Организация защищала интересы части средних и крупных землевладельцев, стоявших в политическом спектре правее октябристов, контролировавших после 1906 г. дворянские общества. Если первый съезд был преимущественно занят вопросом о земельной реформе, в центре внимания нескольких последующих (ноябрь 1906 г., март 1907 г. и март 1908 г.) были другие вопросы: внесение изменений в организацию думских выборов и защита традиционной роли дворян-землевладельцев в управлении уездами.

Результаты выборов в Первую Думу сильно разочаровали многих, а может быть, и большинство помещиков. Руководство Думы было отвергнуто крестьянством, а доминирующей группой в ней была левоцентристская партия конституционных демократов, которая твердо стояла за экспроприацию крупных имений. Вину за такой исход многие помещики возлагали на систему выборов. Чуть меньше трети губернских выборщиков в Европейской России были приписаны к первой курии, которая включала не только землевладельцев из крестьян, но и представителей мелких крестьянских землевладельцев. Крестьяне составили почти 30% губернских выборщиков, избранных в 1906 г. первой курией. В большинстве случаев дворяне-землевладельцы не могли быть избраны в Думу без существенной поддержки со стороны крестьян. В первых двух Думах помещики составляли лишь пятую часть депутатов, и почти все они были членами или союзниками партий, требовавших экспроприации крупных имений [23].

Умеренно консервативные дворяне-землевладельцы, вроде тех, что доминировали на съезде земства в 1907 г., видели решение проблемы в установлении избирательного права, при котором весомость каждого голоса определялась бы величиной уплачиваемого земского налога или величиной земельной собственности. Но крайние традиционалисты требовали принятия более радикальных мер. Уже в январе 1906 г., за два месяца до выборов в Первую Думу, Тамбовское губернское дворянское собрание, выдвинувшее идею Объединенного дворянства, еще раз призвало к созыву сословной Думы с чисто совещательными функциями. В сентябре и октябре, после роспуска Первой Думы и до выборов во Вторую, не менее трех других дворянских обществ поддержали призыв тамбовских дворян к сословному представительству. Еще четыре общества высказались в пользу представительства, основанного одновременно и на сословной принадлежности, и на сходном образе жизни. Двойственность последней группы дворянских обществ, коренящаяся в признании факта, с одной стороны, сословного разделения российского общества и, с другой, его действительного разделения на социальные и экономические группы, была характерна для проходивших в октябре и ноябре в Постоянном совете и на втором съезде Объединенного дворянства дискуссий о реформе избирательной системы. Даже те участники съезда, которые выступали за сословные выборы, определяли дворянство по признаку владения землей, а не в соответствии со Сводом законов. Другие делегаты предпочитали говорить о бытовых и органически сложившихся социально-экономических группах (т.е. о группах, определяемых сходным образом жизни), утверждая, что традиционные сословия фактически уже были вытеснены из жизни группами людей, разделяющих общий стиль жизни, основанный на собственности, профессии, образовании и т.п. В конце концов съезд принял двойственный первый пункт доклада, призывавший Постоянный совет к введению «в выборы [Думы] смешанного начала сословно-группового, т.е. выборов и по сословиям, где таковые организованы, и по естественным бытовым группам или классам населения» [24].

Несмотря на нежелание отказаться в принципе от концепции сословий, предложенная вторым съездом программа избирательной реформы продемонстрировала отчетливое стремление положить в основу выборов в Думу не сословную, а классовую принадлежность. На прошедших в марте 1906 г. выборах, когда избиратели из первой курии во многих губерниях встретились, чтобы избрать делегатов в губернские собрания выборщиков, там оказалось намного больше представителей мелких собственников, чем крупных и средних землевладельцев. В целом по стране примерно две трети первой группы были крестьянами, а почти две трети второй — дворянами. Чтобы поправить ситуацию, второй съезд предложил разбить первую курию на две — для мелких и для крупных землевладельцев. В случае реализации этого проекта большинство в курии мелких землевладельцев принадлежало бы крестьянам, а в курии крупных землевладельцев — дворянам, но при этом примерно две трети дворян в соответствии с величиной своих земельных владений оказались бы приписанными к курии мелких землевладельцев [25]. Таким образом, в ноябре 1906 г. Объединенное дворянство продемонстрировало, что защищает интересы не первого сословия, и даже не дворян-землевладельцев в целом, а лишь тридцать одну тысячу дворян, имения которых давали им право прямого голосования в первой курии и которые составляли подавляющее большинство класса средних и крупных помещиков.

После прошедших в январе 1907 г. выборов во Вторую Думу, которая оказалась по своему политическому составу радикальнее первой, правительство признало необходимость реформировать избирательный закон, но не поддержало традиционалистов в вопросе о сословном представительстве в Думе. Председатель Совета министров Столыпин, напротив, считал сословный принцип анахронизмом. Он предпочел внести изменение в распределение избирателей между куриями и радикально переменил удельный вес каждой курии на губернских собраниях выборщиков. Реформированный избирательный закон, изданный высочайшим указом в июне 1907 г., сразу на другой день после роспуска Второй Думы, утвердил решение Сената, запретившего голосование в курии землевладельцев тем крестьянам, которые в силу принадлежности к сельскому обществу были представлены выборщиками третьей курии. Благодаря этому ходу подавляющее большинство крестьян-землевладельцев было исключено из первой курии [26]. В результате перераспределения губернских выборщиков по закону 1907 г. доля выборщиков от крестьянской курии в Европейской России сократилась от 42 до 22%, а доля выборщиков от курии землевладельцев, очищенной по этому закону от большинства крестьян, выросла от 33 до 50%. Отныне выборщики первой курии составляли «абсолютное большинство в двадцати семи из пятидесяти одной губернии Европейской России, половину голосов еще в четырех и относительное большинство близкое к половине почти во всех остальных». По закону о выборах от 1905 г. выборщики от первой курии составляли большинство только в двух губерниях; в тридцати одной губернии им принадлежало от 31 до 50% голосов, а в остальных восемнадцати — от 9 до 30% [27]. В результате изменения избирательного закона доля дворян, составлявшая в первых двух Думах примерно треть, поднялась почти до половины в Третьей и Четвертой Думах, а доля помещиков выросла от одной пятой до двух пятых [28]. Нет сомнения, что удвоение доли дворян-землевладельцев способствовало тому, что дворянские депутаты в Думе после 1907 г. стали более консервативными.

Принятый в июне 1907 г. избирательный закон завершил процесс концентрации непропорционально большой политической власти в квазипарламентской системе в руках крупных и средних землевладельцев, большинство которых принадлежало к первому сословию. Они образовали самую крупную фракцию в Думе точно так же, как еще за год до этого они были сделаны доминирующей фракцией в избираемой половине Государственного совета. Этой властью они распоряжались не как дворяне, а как землевладельцы. Если не считать восемнадцати представителей дворянских обществ в составе верхней палаты, избирательный закон не давал никаких привилегий первому сословию как таковому. Когда правительство в качестве избирательного ценза в выборах в Думу приняло не сословную принадлежность, а имущественное положение, это не вызвало ни малейшего протеста со стороны Объединенного дворянства, потому что такой подход совершенно отвечал интересам их избирателей — крупным и средним помещикам. Но когда Петербург занялся реформированием системы местного управления и возникла угроза интересам дворян, Объединенное дворянство весьма энергично и эффективно встало на защиту сословных привилегий.

Реформа местного управления

Реформа сельского управления на уровне уездов и волостей обсуждалась правительством, хотя и не непрерывно, с начала 1880-х гг. В первые годы двадцатого века в центре внимания оказался вопрос о недостатках в службе уездных предводителей дворянства и земских начальников, а также проблема отсутствия представительских учреждений ниже уровня уезда для всех, кроме общинного крестьянства. Известный юрист барон Корф, например, утверждал, что складывается совершенно ненормальная ситуация, когда должностное лицо сословного учреждения (скажем, уездный предводитель) занимает такое центральное положение в земстве и крестьянских делах [29].

Опираясь на идеи, сформулированные в ходе этих дискуссий, Столыпин в декабре 1906 г. внес в Совет министров проект, предлагавший (1) возложить практически все административные функции, лежавшие до того на уездном предводителе дворянства, на специально назначаемого вице-губернатора или уездного начальника; (2) переложить административные обязанности, лежавшие до того на земском начальнике, на должностное лицо, назначаемое без участия местных деятелей; (3) крестьянские волостные организации заменить на учреждения волостного земства, которое бы представляло всех местных жителей; (4) привести представительство в земских собраниях на уровне уезда и волости в соответствие с суммой уплачиваемых земских налогов. Если бы эти предложения были приняты, столыпинская реформа радикально понизила бы роль дворян-землевладельцев в системе местного управления. Пришел бы конец многолетнему господству уездных предводителей дворянства в административной жизни уездов, и точно также окончилась бы сегрегация общинного крестьянства, пребывавшего под судебным и административным контролем непрофессионального должностного лица, выбиравшегося из среды местных дворян-землевладельцев. Сильно уменьшилось бы и влияние на земство первого сословия, доля которого в земских налоговых сборах была крайне незначительной [30].

Столыпинский проект отражал не только давно созревшее в просвещенной части общества и бюрократии признание недостатков сельской администрации, но и личное убеждение самого председателя Совета министров, что в двадцатом веке сословия — пережиток прошлого. Он придерживался этого убеждения, несмотря на свой опыт службы (а может быть, и благодаря ему) сначала в качестве назначенного сверху уездного предводителя дворянства в Ковенской губернии в 1890-х гг., а затем — в качестве ковенского губернского предводителя в 1900—1903 гг. Представляя свой проект реформы местного управления в Совете министров, Столыпин утверждал, что «сословная группировка населения России представляет из себя нечто определенное лишь в тех своих частях, где ее деления совпадают с реальными различиями отдельных классовых элементов, оставаясь за этими пределами чисто фиктивной величиной» [31]. Короче говоря, только классовые различия имели теперь значение, а сословные попросту перестали отвечать реалиям российской общественной жизни. Два месяца спустя, в феврале 1907 г., Столыпин не оставил никаких сомнений по поводу своих взглядов, когда убеждал А.А. Нарышкина, одного из руководителей Объединенного дворянства, что сословный принцип устарел и должен быть устранен из системы местного управления [32]. Та же логика привела Столыпина в июне 1908 г. к ликвидации канцелярии по делам дворянства в министерстве внутренних дел.

Объединенное дворянство как вызов восприняло столыпинскую атаку на сословный принцип в местном управленим, на власть и влияние уездных предводителей и земских начальников и на контроль дворян-землевладельцев в земских учреждениях. Когда в 1905 г. оборвались их заигрывания с либерализмом, корпоративные учреждения первого сословия — губернские и уездные предводители и выбиравшие их дворянские собрания — стали восприниматься консерваторами, подчинившими их себе, как полезные инструменты защиты своих земельных интересов. Губернские дворянские общества были фактически тем основанием, на котором возникло Объединенное дворянство, и в 1907—1908 гг. эта влиятельная лоббистская организация сыграла важную роль в поражении столыпинских реформ.

В феврале 1907 г., когда проект столыпинских реформ уже стал объектом атаки со стороны январского совещания губернских предводителей, в Совете министров и в Государственном совете, Постоянный совет съезда уполномоченных дворянских обществ настойчиво требовал от Столыпина разрешения обсудить предлагаемую им реформу на дворянских и земских собраниях, прежде чем он передаст ее для рассмотрения в Думу. Это происходило еще до изменения избирательного закона: Объединенное дворянство еще воспринимало Думу как врага, и Постоянный совет надеялся с помощью широкой критики прикончить проект еще до его попадания в нижнюю палату. Даже располагая поддержкой октябристов и конституционных демократов, Столыпин поддался этому давлению и отложил внесение законодательства в Думу до декабря 1908 г., когда многие губернские дворянские общества уже заявили о своем неприятии реформы. В этом они руководствовались указаниями одного из членов третьего съезда Объединенного дворянства, который в марте 1907 г. заклеймил законопроект Столыпина, поскольку его основания «совершенно уничтожают значение дворянского сословия на местах...» [33].

О необходимости поддержки значения дворянства красноречиво говорил в выступлении перед четвертым съездом в марте следующего года Ф.Д. Самарин, один из выборных представителей дворянских обществ в Государственном совете. Самарин был председателем комиссии Московского дворянского депутатского собрания по рассмотрению столыпинского проекта и являлся официальным докладчиком съезда по этому вопросу. Используя риторику, знакомую любому читателю издававшейся в 1880-х и 1890-х гг. литературы по дворянскому вопросу, Самарин защищал традиционалистскую концепцию русского общества: «Нельзя считать идеалом народного устройства такое состояние, при котором народ составлял бы безразличную массу, был бы каким-то механическим агрегатом отдельных личностей; наоборот, желательно, чтобы он состоял из целой совокупности взаимно связанных бытовых общественных групп, из которых каждая обладала бы внутренним единством или вследствие общности материальных интересов, или вследствие единства их преданий и условий образования... Где же такие группы у нас? Едва ли на этот вопрос может быть другой ответ, кроме указания на сословные группы... крестьянство, дворянство, духовенство — вот те бытовые классы, которые несомненно обладают внутренним единством, внутренней сплоченностью и которые могут являться орудием государственной власти...»

С особенной пылкостью Самарин защищал уездного предводителя, который «избирается дворянством, независим от администрации и независим от массы местного населения... Он не принадлежит к администрации, но вместе с тем он несомненно является должностным лицом, облеченным правительственной властью; он не является избранником населения, но никаким образом не может быть признан чуждым местному населению. Благодаря этому, он является связующим звеном между правительственной властью и общественными учреждениями...». Доклад самаринской Комиссии предупреждал, что не следует следовать примеру Франции, где «в конце XVIII века произведена была полная перестройка всего государства сверху донизу». Местные учреждения, результат трудов многих поколений, были упразднены — с самыми печальными результатами [34].

Четвертый съезд принял резолюцию, вторившую аргументам Самарина, и для изложения своих доводов против реформ послал делегацию к императору. Николай II принял их очень доброжелательно и в итоге ввел в состав совещательного Совета по делам местного хозяйства министерства внутренних дел еще восьмерых предводителей дворянства, активистов Объединенного дворянства. В задачу Совета входило рассмотрение всех предложений по совершенствованию местного управления до их передачи в Думу. В декабре 1908 г. эти представители дворянства разошлись с большинством Совета, поддержавшего предложения по реформе уездной администрации, заявив при этом, что, если передать управление уездами в руки чиновничества, «население, естественно, решит, что предводители, а следовательно, и все избирающее их поместное дворянство лишились доверия царя» [35]. Это резкое осуждение, в соединении с непреклонным протестом прошедшего в январе 1909 г. общегосударственного Совещания губернских предводителей, а в следующем месяце — пятого съезда Объединенного дворянства, привело к тому, что инициатива Столыпина была остановлена. Не помогло и то, что он, в надежде провести через две законодательных палаты хоть какую-то часть своей реформы, пошел на компромиссы (например, пожертвовав постом уездного начальника). И хотя части его проекта получили одобрение Думы в 1911/12 г., но даже и они были заблокированы Государственным советом главным образом благодаря усилиям таких активистов Объединенного дворянства, как Стишинский [36].

Саботирование усилий Столыпина реформировать местное управление закрепило за помещиками (а точнее, за средними и крупными помещиками, пользовавшимися всей полнотой избирательных прав) господствующие позиции в сельской жизни. Предводители дворянства удержали за собой роль фактических руководителей уездной администрации, патерналистская власть земских начальников над крестьянством сохранилась (в несколько смягченном виде) в качестве суррогата утраченной помещиками власти над крепостными, а контроль над земством остался в руках средних и крупных дворян-землевладельцев. Кроме того, эти же группы сохранили доминирующие позиции в избираемой половине Государственного совета и в Думе и могли рассчитывать на благосклонное внимание к себе императорского двора. Политическая власть этого небольшого меньшинства опиралась не на законные привилегии (которые к тому времени были почти ликвидированы), а на диспропорционально большую земельную собственность в стране, которая все еще оставалась преимущественно аграрной.

Эта богатая и политически влиятельная группа не вполне отдавала себе отчет в том, что она собой представляла — класс или сословие, и дискуссии на съездах Объединенного дворянства это непонимание отчетливо отражали. На первом съезде участник из Тулы, Ю.В. Арсеньев, настаивал, говоря: «Мы выступаем не как служилое сословие, а как землевладельческое сословие», тогда как приехавший из Казани князь П.Л. Ухтомский не мог дать однозначного ответа на вопрос — кого представляет новая организация? «Государственное сословие» или «землевладельческий класс»? [37] Прошедшие в дворянских обществах и на втором съезде дискуссии об изменении избирательного закона выявили широко распространенную поддержку концепции общества как организма, разделенного на группы, определяемые образованием, профессией, богатством и образом жизни, а не сословной принадлежностью, которая уже не отражала реалий общественной жизни. В 1909 г., когда консерваторы и традиционалисты окончательно победили в споре о реформе местного управления, Объединенное дворянство сосредоточилось на лоббировании классовых интересов аграриев в целом и средних и крупных землевладельцев в частности. Организация настаивала, к примеру, на государственной помощи земству за оказываемые им сельскохозяйственные услуги (агрономические, ветеринарные, консультации по корму скота, по образцовым хозяйствам и кооперативам, информацию о распродаже сортовых семян, машин, оборудования и проч.) и на строительство дорог и элеваторов в сельской местности [38]. В марте 1913 г. девятый съезд вернулся к идее о предоставлении губернским дворянским обществам права возводить в дворянское достоинство и записывать в родословные книги недворян, владеющих значительными земельными участками.

Тем не менее, предложения Столыпина реформировать местное управление вызвали к жизни тонны риторики с восхвалениями идеализированных достоинств сословного общества. Дворянство превозносили как носителя принципа бескорыстного служения государству и морального примера для крестьянства. Русское общество романтически изображалось как органичный союз сословий, каждое из которых вносит свой вклад в общее дело, и все они связаны взаимным уважением.

Почему вдруг обратились к языку и идеям отжившего мира люди, которые в других ситуациях действовали и мыслили как вполне современная профессиональная группа? В самом ли деле прав Арно Майер, утверждавший, что старая элита во многом научилась действовать как современный класс, соединяемый исключительно экономическими интересами, но в глубине души осталась «феодальным дворянством»? Скорее всего, реальность была более сложной. Не следует забывать о двойственной природе учреждений, с влиянием которых на сельскую жизнь должна была покончить столыпинская реформа. С формальной стороны это были сословные дворянские учреждения, но на практике они стали одним из главных инструментов, с помощью которых незначительное меньшинство дворянства, состоявшее из крупных и средних землевладельцев, защищало свои классовые интересы. То, что в восемнадцатом веке задумывалось как корпоративная структура для всего дворянства, постепенно трансформировалось в инструмент, обслуживавший интересы небольшой части класса помещиков. Именно этой группе было, с одной стороны, ясно, что их всех (включая землевладельцев не из дворян) связывают общие интересы, но которая, с другой стороны, одновременно осознавала социальную дистанцию между собой и большей частью первого сословия, ушедшей в профессиональный, коммерческий и промышленный мир городов.

Таким образом, возобновленная забота о защите сословного принципа была реакцией на атаки тех учреждений, которые, обслуживая классовые интересы крупных и средних землевладельцев, в то же самое время являлись с позиций закона сословными организациями. Отчасти эта забота о защите объясняется тем фактом, что в жизни уездов помещики продолжали доминировать не только как землевладельцы, но и как дворяне. Крупные и средние землевладельцы, не имевшие дворянского достоинства, были исключены из политического руководства уезда. Они не могли влиять на избрание предводителя дворянства — главного уездного администратора; до 1913 г. они не могли быть претендентами на выборный пост земского начальника; после 1890 г. их не включали в первую курию земских избирателей, которая была непропорционально представлена в уездном земском собрании. Попытки превратить губернские дворянские общества в репрезентативные организации, которые включали бы класс значительных землевладельцев, проваливались не один раз за последние два десятилетия девятнадцатого века, и в 1913 г. ту же судьбу разделила и предпринятая Объединенным дворянством попытка. Препятствие оставалось прежним: государство отказало губернским дворянским обществам в праве кооптировать землевладельцев-недворян посредством возведения их в дворянское достоинство за услуги сельскому хозяйству и местному обществу. Старый режим до своего последнего дня сохранил верность тому принципу, что дворянское звание может быть наградой только за служение государству [39].

Неизменность сословной риторики до известной степени была отражением культурного запаздывания — знакомый термин «сословие», например, использовали для обозначения незнакомого явления «класс», — но прежде всего в этом отражался переходный характер российского общества и его учреждений в последнее десятилетие старого режима и, разумеется, непреклонное пристрастие самодержавия к архаическим формам. Усилия первого сословия по созданию класса землевладельцев, имеющих желание и возможности отстаивать свои четко осознаваемые общие интересы, начались до 1905 г. и к 1914 г. еще не увенчались успехом. Процесс зашел уже достаточно далеко и стал необратимым, но его было не видно за ширмой устарелой сословной структуры Российской государственности, которая, несмотря на критические взгляды Столыпина, сохранила безусловную поддержку монархии.

Дворянство, самодержавие и революция

До великих реформ российское дворянство представляло собой привилегированное сословие, владевшее значительными земельными богатствами, занимавшее доминирующие позиции на службе государству и исключительное положение в обществе. Накануне революции 1917 г. первое сословие России было фактически немногим большим, чем правовая фикция, существующая только в Своде законов и в сознании традиционалистов. Лишенное привилегированного правового статуса, не отождествляемое более с определенными социальными ролями или образом жизни, дворянство перестало быть реальным фактором общественной жизни. Конечно, еще были дворяне, посвящавшие свою жизнь управлению имением или государственной службе, но редко кто совмещал то и другое. Более того, на каждого такого дворянина приходился другой, жизнь которого не была связана ни с землей, ни с государственной службой.

Распродав земли и перебравшись в города, где они стали профессиональными бюрократами либо освоили профессии, неизвестные их предкам или презираемые ими, подавляющее большинство первого сословия фактически перестало восприниматься как дворяне. Именно поэтому я не сделал в этой книге даже попытки дать картину того, как трудились и развлекались дворяне в последние полстолетия перед революцией, как проходил обычный день типичного российского дворянина или дворянки. В эпоху, предшествовавшую освобождению крепостных, можно было дать описание стиля жизни, профессии, воспитания, брачных ритуалов, бюджета и пр., характерных для дворян из различных слоев дворянского сословия. Но к началу двадцатого столетия такое описание стало бесполезным. Образ жизни дворян стал почти столь же разнообразным, как само российское общество. Они были офицерами, чиновниками, аграрными капиталистами, школьными учителями, врачами, философами, революционерами, журналистами, юристами, художниками, дельцами, учеными, инженерами, служащими и даже работниками физического труда.

Трансформацию, которую пережило дворянство в течение полустолетия после освобождения крепостных, стали условно называть «упадком дворянства», поскольку она сопровождалась резким сокращением абсолютного и относительного числа владеющих землей дворянских семей, а также совокупной площади принадлежавших им земель. Более того, этот «упадок» обычно рассматривали как нечто патологическое, как результат безнадежной отсталости и расточительности, обрекших дворянство на роль беспомощной жертвы экономических и социальных перемен.

Проведенный в главе 2 анализ ипотечной задолженности, продаж и покупок земли, цен на землю и величины арендной платы позволяет сделать прямо противоположный вывод: тот факт, что столь большое число дворян после освобождения крестьян избавилось от своей земли, был проявлением здоровой способности приспосабливаться к радикально переменившимся социальным и экономическим обстоятельствам. Отмена самой ценной из дворянских привилегий — права владеть крепостными - разрушила сильнейшую связь между дворянством и его земельной собственностью. Лишенное характерной для соответствующего сословия на Западе эмоциональной привязанности к своим имениям, привыкнув рассматривать их как средство, необходимое для жизни в городе и при дворе, а не в деревне, российское дворянство, получив доступ к свободному рынку земли, возникшему в результате освобождения крепостных, легко приняло тот факт, что земля — это лишь одна из форм капитала.

В то время как некоторые дворяне взялись за управление своими имениями ради получения прибыли, другие (и их было больше) начали извлекать выгоду от растущих на землю цен, сдавая ее в аренду живущим по соседству крестьянам, используя как гарантию для получения займа или — в местах, где сельское хозяйство не обещало быть доходным, — продавая ее жадным до земли крестьянам, готовым платить вздутые цены, не имевшие никакого отношения к доходности земли. Деньги, взятые под залог земли или полученные от ее продажи, не так уж редко вкладывались в торговый или производственный сектор развивавшейся российской экономики. Отходу дворян от земли способствовало расширение возможностей самореализации в городской жизни — в свободных профессиях, искусствах, в торговле и промышленности; это как магнитом потянуло в города тех, кому было скучно в лишенной культурного разнообразия деревенской жизни. И тот факт, что после освобождения крепостных дворянство с умноженной энергией принялось учить своих сыновей в школах и университетах, является еще одним свидетельством, что первое сословие не было пассивной жертвой социальных изменений, а быстро и эффективно к ним приспосабливалось.

Да и меньшинство дворян, сохранившее связи с землей, не состояло из беспомощных собственников, живших в долг и постепенно разорявшихся в ожидании, когда их имения будут проданы с молотка. В действительности дворяне, сохранившие свою землю, особенно владельцы средних и крупных имений, в последнее десятилетие старого режима превратились в экономически и политически влиятельную группу. Стоимость их земель поднялась до беспрецедентного уровня, отношение суммы их ипотечной задолженности к цене земли было очень небольшим, и они по-прежнему владели непропорционально большой долей частной сельскохозяйственной земли, которая находилась во владении индивидуальных собственников.

Таким образом, очень большая часть дворянства успешно влилась в основные «социально-классовые группы» современного общества, стремящиеся вытеснить традиционные сословия. Нет сомнений, что они ностальгически вспоминали свои леса и вишневые сады, но на большинство дворян воспоминания о прежнем образе жизни и символы прошлого не действовали таким парализующим образом, как это принято предполагать. Задолго до того, как революция 1917 г. отменила их анахроничный статус первого сословия России, большинство дворян научилось жить, а многие и процветать, в мире, где наследственные привилегия были заменены равенством перед законом.

Большинство дворянства, которое с большим или меньшим успехом перешло к новому образу жизни, обычно удостаивалось небольшого внимания — разве что традиционалисты, защищавшие сословные различия и привилегии, клеймили его за ренегатство или оплакивали как жертву. Зато сохранившие землю в последней четверти XIX в., вплоть до 1905 г., были объектом пристальной попечительной заботы тех же самых традиционалистов и аппарата самодержавной власти. Эта забота проявлялась во множестве предложений по преодолению «упадка» дворянства. Большая часть этих предложений внимательно изучалась Особым совещанием по делам дворянского сословия и некоторые из них были воплощены в законодательных актах. Равнодушным отношением к программам, задуманным для их защиты от социальных перемен, большинство сохранивших землю дворян демонстрировали, что они отнюдь не намерены превращаться в окаменевшие ископаемые, огражденные законами и государственными субсидиями от свободной игры рыночных сил. Вряд ли они хотели, чтобы их защищали от дальнейшего сокращения площади их земель ценой свободы делить, закладывать или продавать эту самую землю по мере необходимости.

На практике дворяне-землевладельцы быстро утрачивали сословное сознание и обзаводились пониманием своих классовых интересов. Помещики относились к другим земельным собственникам, обладавшим достаточным состоянием и воспитанием, как к членам одного с ними класса, как к естественному пополнению губернских дворянских обществ. Этот рост классового сознания стал особенно заметен после 1905 г., когда крупные и средние дворяне-землевладельцы сплотились для защиты своих материальных интересов от угрозы со стороны крестьянства, интеллигенции и чиновничества. Владельцы значительных имений активнее откликались на политику, рожденную интересами их группы и основанную на классовом подходе, чем когда-либо — на проекты сословников, вдохновлявшихся идеалами уходящего общества. Как дворяне, распрощавшиеся со своими имениями, так и те, которые предпочли сохранить землю, куда успешнее приспособились к новой социальной и экономической реальности, чем признавали их лучшие друзья и защитники.

Они приспособились без помощи или ободрения со стороны государства, хотя именно действия государства закрыли дворянству возможность сохранить прежний образ жизни. В последние полстолетия существования старого режима отношения между дворянством и государством были куда более сложными, чем они изображались в советской историографической литературе, которая в своем крайнем варианте доходила до утверждений, что самодержавие оставалось «вплоть до его свержения орудием диктатуры одного класса, именно крепостнически-дворянско-помещечьего...». При трех последних царях Россия являла собой классическую иллюстрацию справедливости наблюдения, сделанного Александром Гершенкроном и опровергающего только что процитированное мнение: «интересы государства — это нечто sui generis, и в отдельные периоды они не только так же важны, но бесконечно более важны, чем классовые интересы». Проводя в 1860-х гг. Великие реформы, а в последующие десятилетия — ускоренную индустриализацию страны, самодержавие служило прежде всего своим собственным интересам, и уж только во вторую интересам России, обеспечивая рост ее политического и военного могущества. Унизительное поражение в Крымской войне подчеркнуло быстро нараставшее бессилие России перед стремительно модернизирующимися странами Запада. Преследуя собственные цели, государство пожертвовало привилегиями и узкогрупповыми интересами дворянства, что ярче всего проявилось в освобождении крепостных и наделении их землей. Процесс преобразований, запущенный Великими реформами, практически до неузнаваемости изменил первое сословие. Это не входило в намерения самодержавия, но именно таким оказался результат курса, которому оно следовало начиная с царствования Александра II.

Аналогичным образом самодержавие отреагировало на революционную ситуацию 1905 г., вынужденно согласившись на установление квазипарламентского режима правления. Все было так же, как в случае реформ 1860-х гг., — государство намеревалось по возможности защищать интересы дворян-землевладельцев, но прежде всего отдавало приоритет защите своих собственных интересов. Сторонники привилегий ответили на Основные законы 1906 г. примерно так же, как некогда их отцы отреагировали на реформы 1860-х гг.

Хотя государство неуклонно проводило курс на экономическое развитие, по неизбежности сопровождавшееся социальными переменами, оно в 1880-х и 1890-х гг. положительно откликнулось на давление традиционалистов, потребовавших сохранения привилегий и сословных различий в целом, и прежде всего тех, которые затрагивали интересы дворянства. Этот кажущийся парадокс и порожденная им путаница в представлениях о направлении развития России были еще усугублены официальной риторикой, которая была в ходу при двух последних царях. Эта риторика лелеяла иллюзию, что роль дворянства в жизни России не изменилась, тогда как повседневная действительность российской общественной жизни свидетельствовала об обратном. Как объяснить это противоречие?

В последние полстолетия своего существования самодержавие оказалось перед трудноразрешимой дилеммой. Оно осознавало, что не сможет сохранить свой статус в быстро меняющемся современном мире без проведения экономической и социальной модернизации страны. Но эти последние угрожали стабильности общества и, что еще хуже, предполагали также и политическую модернизацию. Новый социальный порядок, установившийся в странах Запада, идентифицировался с конституционализмом, а правителям России, охранявшим не только существо, но и формы своей власти, конституционная монархия казалась неприемлемой. Старый режим пытался ограничить риск, сопряженный с необходимыми экономическими и социальными реформами, начатами в 1860-х гг. тем, что сохранял формальную структуру сословий, а также чувство места и положения, которые такая система культивирует в подданных. Модернизации политической жизни режим успешно сопротивлялся до 1905 г. Эти две характеристики и отличают российский опыт от западного в период после освобождения крестьянства в обоих обществах: в России иерархическая система сословий сохранялась не инерцией обычаев, а силой закона, и переход к политической модернизации страны отстоял от начала экономической и социальной модернизации на целых сорок лет.

Абсолютная монархия, за которую отчаянно цеплялись последние цари, представляет собой чистейшее выражение принципа, который лежит также и в основе сословного общества, — это наследственные привилегии, санкционированные законом. Традиционалисты не уставали предостерегать, что нападки на сословный принцип являются, в сущности, атакой и на монархию. Публичные заявления в поддержку узаконенных привилегий и дворянства, законодательства, разработанные, чтобы укрепить то и другое, в действительности больше служили интересам самодержавия, чем дворянства. Несмотря на зловещие пророчества сословников, первое сословие так или иначе приспособилось к новому образу жизни. То, что правительственные заявления и законодательство никак не затормозили процесс социальных изменений, было для режима менее важно, чем идеологическая ценность этих действий, потому что они косвенно подтверждали легитимность абсолютной монархии.

В этом отношении революция 1905 г. ничего не изменила. Разрыв между новой социальной (а теперь и политической) реальностью, с одной стороны, и официальной идеологией — с другой, расширялся, но самодержавие видеть этого не желало. Николай II был вынужден отречься от сословного принципа при создании Думы, а потом ему пришлось наделить Думу реальной законодательной властью. Соответственно сословный принцип сохранился в урезанном и сомнительном виде в реформированном Государственном совете, был ликвидирован в области государственной службы и подвергся атаке со стороны председателя Совета министров Столыпина. При этом верность самодержца прошлому осталась непоколебленной. Даже после того, как он неохотно согласился подписать Октябрьский манифест и Основные законы, Николай продолжал держаться за убеждение, что Россия, к счастью, осталась абсолютной монархией. Даже в октябре 1913 г. он предложил своему министру внутренних дел вернуться к «прежнему спокойному ходу законодательства», так, чтобы в тех случаях, когда две законодательные палаты не смогут прийти к согласованному решению, мнения большинства и меньшинства представлялись бы императору для принятия окончательного решения.

В этом свете сохранение санкционированной законом иерархии сословий до 1917 г. представляется совершенно логичным. Абсолютная монархия и наследование узаконенных привилегий до самого конца остались связанными между собой, хотя монархия, строго говоря, уже не была абсолютной, а первое сословие со всеми своими привилегиями было не более чем лишенным содержания образом.

Как можем мы оценить относительную ответственность дворянства и самодержавия за ту потенциально взрывную ситуацию, в которой Россия оказалась накануне Первой мировой войны? Ответ на этот вопрос зависит от представлений о дворянстве в предыдущие пятьдесят лет. Ю.Б. Соловьев, ведущий советский исследователь истории дворянства, считает, что ответственность в равной степени лежала на монархии и на дворянстве: неудача попыток Столыпина провести столь необходимые реформы случилась в конечном итоге «вследствие неспособности самодержавия и дворянства, сохранивших свою прежнюю природу и сущность, совершить крутой разрыв с прошлым, который требовался для приспособления к новым условиям». Самодержавие и дворянство направлялись на рандеву с революцией рука в руку, «накрепко связанные с пережиточными формами жизни», отказывающиеся от примирения с политической системой, возникшей после 1905 г.; старающиеся «где только возможно вернуться к старому».

Мэннинг, предполагавшая, что «упадок дворянства» сопровождался «возвратом к земле» и впоследствии политическим возрождением в двадцатом веке, также была убеждена в принципиальной негибкости дворянства. Она считает, что именно это свойство было основным фактором «кризиса, который в конечном итоге поглотил старый режим». События 1905—1907 гг. «восстановили шаткий баланс власти в государстве»: политическая власть перешла от бюрократии в руки провинциального дворянства и союзной с ним аристократии. В следующем десятилетии дворянство обратило свою власть на блокирование всех попыток провести необходимые реформы; оно сознательно пренебрегло насущными нуждами и проблемами страны и заботилось только о защите собственных интересов и привилегированного положения. Не способные «совладать с зачатками индустриального общества» и не желавшие поделиться властью с другими группами или учитывать их интересы, помещики помешали правительству добиться чего-либо в этом направлении.

В этом исследовании я попытался отойти от общепринятой трактовки упадка дворянства, которое якобы не сумело приспособиться к переменам, и предложил иную интерпретацию происходившего; события последних лет старого режима одновременно подтверждают мою интерпретацию и объясняются ею. История 1905—1914 гг. содержит много свидетельств того, что дворяне-землевладельцы быстро научились использовать к своей выгоде новую для России квазипарламентскую систему власти, открывавшую возможности для создания политических организаций и лоббирования своих особых интересов. Одно из исследований политики дворянства в последнее десятилетие существования старого режима, написанное американским историком, демонстрирует, что помещики быстро приспособились к новому политическому порядку, который навязали им без их «спроса и участия». Творческой реакцией землевладельцев губерний Западного края было создание Всероссийского национального союза, который видел свою задачу в представительстве классовых интересов аграрных предпринимателей, а не сословных интересов всего дворянства. Несколько иным вариантом того же явления было Объединенное дворянство.

Политическая власть дворян-землевладельцев после 1905 г. ни в коей мере не являлась реставрацией. Это был феномен столь же новый, как и вся система политического (ограниченного) представительства в России в условиях квазипарламентаризма. И в том, как дворяне использовали свою новую власть, не было никакой особенной негибкости или неспособности учиться на ходу. Напротив, они действовали именно так, как и должна бы действовать группа консервативно настроенных богатых людей, обладавших пока еще высоким социальным статусом и чувством своего исторического права помогать царю в управлении Россией. Они защищали собственные интересы и постольку, поскольку их занимали интересы других и страны в целом, добросовестно верили, что, именно радея о самих себе, они действуют во благо более широких целей. Короче говоря, помещики действовали именно таким образом, как действовала бы даже в самых демократических странах любая другая группа людей, преследующая собственные интересы.

Если эта группа в период после 1905 г. и обладала огромным политическим влиянием, то только благодаря возможностям, созданным новой политической системой, и благодаря структуре самой системы. Уступая давлению снизу, режим повернул первую в истории России попытку политической модернизации таким образом, чтобы в наименьшей степени поступиться принципами абсолютизма и социальной иерархии. Консервативные землевладельцы смогли исказить попытки правительства провести умеренные реформы, во-первых, благодаря отсутствию в новой политической среде других групп интересов, обладающих достаточной властью, чтобы уравновесить власть помещиков, а во-вторых, потому, что двор, игравший еще важную политическую роль, не сочувствовал усилиям Столыпина и не поддержал его.

Монархия создала новый политический порядок с минимальным участием каких бы то ни было сил, кроме бюрократии. Проведенные в 1907 г. изменения, увеличившие в Думе удельный вес землевладельцев за счет крестьян, были необходимой корректировкой первоначальных расчетов на то, что крестьянство с готовностью последует политическому руководству стоящих выше их на социальной лестнице представителей деревни; изменения 1907 г. существенно не затронули исходную крайнюю несбалансированность системы. Так что в конечном счете мы возвращаемся к самодержавию, к преобладающей роли государства — не столь уж незнакомый феномен в российской истории.

Переход от сословного общества к классовому непрост даже при самых благоприятных обстоятельствах. В России этот переход оказался особенно труден в силу того, что до самого конца старого режима традиционные статусные различия формально поддерживались государством. Защищая традиционную модель общества как иерархии групп, наделенных наследственными привилегиями, самодержавие надеялось защитить Россию от опасности социальных потрясений и закрепить на веки вечные собственную политическую монополию. Вместо этого политика государства после 1881 г. привела к обострению напряженности, неизбежно сопутствующей процессу адаптации старых ценностей и учреждений к новой модели общества, так что конечный результат оказался прямо противоположным тому, на который рассчитывали и которого желали. Новый социальный порядок, опирающийся на систему правового равенства, начал развиваться в России после Великих реформ, и дворяне участвовали в этом процессе на всех уровнях. Преимущественно в силу непреклонного упорства самодержавия в защите сословных учреждений и политики, основанной на привилегиях, напряжение между новыми социальными и экономическими веяниями и старыми организационными структурами оказалось особенно острым. Даже долго откладываемое введение ограниченного парламентаризма, реализованное в 1906 г., было проведено таким образом, что доминирующее положение выпало на долю владельцев значительных поместий, т.е. стало достоянием возникающего класса, носившего несомненные следы своего исторического происхождения от наделенного наследственными привилегиями российского дворянства.

Нежелание самодержавия способствовать необходимому примирению между старым и новым было одной из важных причин того, что монархии не удалось найти безопасный маршрут среди явных и скрытых опасностей модернизации. Крушение 1917 г. привело к гибели как монархии, так и дворянства. Совсем иным был исход модернизации на Западе, где конституционные монархи, сохранившие привилегии, хотя и утратившие реальную власть, и потомственные дворянства, утратившие правовые привилегии, но сохранившие социальное, экономическое, а значит, и политическое влияние, стали узнаваемыми характеристиками современных обществ. Ответственность за катастрофу 1917 г., среди жертв которой оказались не только монархия и дворянство, но и, что много печальнее, большинство населения Российской империи, лежит главным образом не на дворянстве и даже не на остатках ее землевладельческого класса, а на самодержавии. Именно самодержавие, а не дворянство так и не смогло освободиться из плена прошлого и приспособиться к современному миру.

Примечания

1. Об освободительном движении см.: Fischer George. Russian Liberalism: From Gentry to Intelligentsia (Cambridge, MA, 1958). Chaps. 4 and 5; и Galai Shmuel. The Liberation Movement in Russia 1900—1905 (Cambridge, Eng., 1973). Согласно Эммонсу (Emmons. Formation of Political Parties), центральный комитет Конституционных демократов в 1905 г. на три четверти состоял из дворян, являвшихся в большинстве своем землевладельцами, хотя лишь пятая часть из них посвятила себя исключительно сельскому хозяйству (р. 63, 113).

2. Fischer. Р. 182—187; Шипов Д.Н. Воспоминания и думы о пережитом (М., 1918). С. 261—265. Фишер переводит «сословный» как «class», а не как «estate».

3. Manning. Crisis. Р. 83—84. См. также: Galai. Р. 270. Даже обсуждая вопрос о представительном правлении, дворянские собрания тем самым уже вышли за пределы предоставленного им права обсуждать конкретные недостатки местной администрации, затрагивающие все общество, и, в сущности, нарушили запрет на обсуждение фундаментальных изменений политического устройства России. См. гл. 7, примеч. 51.

4. Мэннинг истолковывает поведение дворянских собраний в 1905 г. как кульминацию движения «возврата к земле», т.е. как прямой результат поведения дворян, которые (1) презирали своих коллег по службе за их низкое происхождение и негодовали на их «неджентльменский» профессионализм и (2) использовали активность в дворянских и земских учреждениях как суррогат незадавшейся карьеры. При этом даваемый ею анализ факторов, сделавших возможным доминирование либералов в земских учреждениях до зимы 1906/07 г., может быть с незначительными изменениями использован для понимания ситуации в дворянских собраниях, где влияние либералов окончилось намного быстрее: «традиционное для дворян-землевладельцев уклонение от участия в выборах…; политическая летаргия более консервативно и традиционно настроенной части землевладельцев; и административная ловкость либералов, всецело посвятивших себя участию в делах земства» (Crisis. Р. 274). См. также: Manning Roberta T. Zemstvo and Revolution: The Onset of the Gentry Reaction, 1905—1907 // Haimson Leopold H. (ed.). The Politics of Rural Russia, 1905—1914 (Bloomington, 1979). Р. 42—43.

5. Цит. по: Galai. Р. 242—243.

6. Цит. по.: Петрункевич И.И. Из записок общественного деятеля: Воспоминания // Архив русской революции. Т. XXI (Берлин, 1934). С. 379. Предыдущий параграф основывается на данных: Manning. Crisis. Р. 99, 111—112.

7. Там же. Р. 113—114; Соловьев Ю.Б. Самодержавие и дворянство в 1902—1907 гг. (Л., 1981). С. 174.

8. Сидельников С.М. Образование и деятельность первой государственной думы (М., 1962). С. 136. Для прямого участия в голосовании по первой курии нужно было иметь в собственности от 100 до 475 десятин, т.е. столько же, сколько требовалось для прямого участия в уездных земских выборах в 34 первоначальных земских губерниях, но в шести белорусских и юго-западных губерниях для участия в думских выборах нужно было иметь вдвое больше земли, чем для участия в земских, введенных там в 1911 г. Несколько больше 475 десятин нужно было иметь для прямого участия по первой курии в нескольких уездах четырех северных и восточных губерний (Архангельской, Вологодской, Самарской, Астраханской), а также в Минской и Волынской. См.: Свод учреждений государственных (изд. 1906 г.). Прил. к ст. 28; СЗ. Т. 1. Ч. 2; и Положение о земских учреждениях (изд. 1892 г.). Прил. к ст. 16 и прил. 2 к ст. 3. Разд. 2; СЗ. Т. 2.

9. См. гл. 6 и 7. Относительно крестьянства см. также: Robinson. Р. 209—211.

10. Относительно закона, руководившего избранием половины Государственного совета см.: Свод учреждений государственных (изд. 1906 г.); и Давидович А.М. Самодержавие в эпоху империализма (М., 1975). С. 240—244, 256—259, 265.

11. Korros Alexandra S. The Landed Nobility, the State Council, and P.A. Stolypin (1907—1911) // Haimson Leopold H. (ed.). The Politics of Rural Russia, 1905—1914 (Bloomington, 1979). Р. 126—127.

12. Цит. по: Наумов А.Н. Из уцелевших воспоминаний, 1868—1917 (Нью-Йорк, 1954—1955), 2:4—5.

13. Соловьев. Самодержавие и дворянство в 1902—1907 гг. С. 199—200. О Чемодурове см. также выше гл. 7.

14. На полях присланного Витте 10 января 1906 г. доклада, содержавшего проект Кутлера, Николай написал: «Не одобряю» и «частная собственность должна оставаться неприкосновенной». 18 января император сделал внушение делегации крестьянских представителей из Курской губернии, напомнив им, что «право собственности свято», и разъяснил, что этот принцип должен действовать для всех одинаково: «то, что принадлежит помещику, принадлежит ему; то, что принадлежит крестьянину, принадлежит ему» (цит. по: Соловьев. Самодержавие и дворянство в 1902—1907 гг. С. 197).

15. Hosking Geoffrey A., Manning Roberta T. What Was the United Nobility? // Haimson Leopold H. (ed.). The Politics of Rural Russia, 1905—1914 (Bloomington, 1979). Р. 147—151; Наумов, 2:63—64.

16. Hosking Geoffrey A. The Russian Constitutional Experiment (Cambridge, Eng., 1973). Р. 19. Это изложение событий 1906 г. полагается преимущественно на Мэннинг (Manning. Crisis). Нил Вейссман (Weissman Neil B. Reform in Tsarist Russia [New Brunswick, 1981]) видит в аграрной программе Столыпина, так же, как в его реформе избирательного закона, проведенного в 1907 г., отражение «сближения точек зрения» между «политикой государства и требованиями джентри», а не какую бы то ни было «причинную связь» между ними (p. 116).

17. Hosking, Manning. Р. 145—147, 151—155; Manning. Crisis. Р. 91—93, 113—114, 231.

18. У Мэннинг в ее работе «Crisis» несомненная путаница в числе губерний, избиравших предводителей дворянства: тридцать пять (р. 231), тридцать девять (р. 233) и сорок девять (р. 76). Относительно Объединенного дворянства см.: Simmonds George W. The Congress of Representatives of the Nobles’ Associations, 1906—1916: A Case Study of Russian Conservatism (Ph.D. diss., Columbia University, 1964); а также Hosking and Manning.

19. Соловьев. Самодержавие и дворянство в 1902—1907 гг. С. 215; Manning. Crisis. Р. 232—233.

20. Rieber. Р. 335—336.

21. Наумов, 2:76—77; Simmonds. Р. 99n, 150.

22. Hosking, Manning. Р. 159—162, 181n; Korros. Р. 126.

23. Manning. Russian Provincial Gentry. Р. 362, 367, 514—517. В составе 498 депутатов Первой Думы 101 относился к числу средних и крупных дворян-землевладельцев. Другие 79 депутатов из дворян распределились следующим образом: 51 — деятели свободных профессий, 8 — промышленники, 4 — владельцы крупных и средних состояний, не связанных с сельским хозяйством, 13 служащих и 3 священнослужителя. См.: Сидельников. С. 190.

24. Труды второго съезда уполномоченных дворянских обществ (СПб., 1906). С. 78.

25. В 1905 г. размер 68,2% всех дворянских имений не превышал двухсот десятин (рассчитано по данным из «Статистики землевладения 1905 г.» [СПб., 1907]. С. 78). Об использовании 200 десятин как границы, отделяющей мелких землевладельцев и имеющих право личного голоса в первой курии, см. выше гл. 7, примеч. 36.

26. Мэннинг (Manning. Crisis) ошибочно утверждает, что законом 1907 г. были исключены из первой курии «крестьяне, наделы которых были переоформлены как частная собственность или купившие землю через Крестьянский банк» (р. 357). Причиной исключения из первой курии было сохранение принадлежности к сельскому обществу, а не происхождение земельной собственности. Мэннинг неверно истолковывает цитируемые ею сведения, приводимые Leopold H. Haimson (Introduction // Haimson Leopold H. (ed.). The Politics of Rural Russia, 1905—1914 (Bloomington, 1979). Р. 18). Стоило крестьянину-землевладельцу выйти из сельского общества, и он получал право голосовать в первой курии.

27. Emmons. Formation of Political Parties. Р. 237—238, 372. Пятьдесят первой губернией была Ставропольская на Северном Кавказе.

28. Мэннинг (Manning. Crisis. Р. 326n) сообщает, что среди депутатов Третьей Думы дворян было 48,9%, а Четвертой — 47,5%. Из них 87,0% и 81,2% соответственно были землевладельцами. Таким образом, 42,5% и 38,6% депутатов Третьей и Четвертой Дум являлись дворянами-землевладельцами, а не «почти половина… (47—49%)», как утверждает Мэннинг (p. 326).

29. Корф. Предводитель дворянства. С. 112—116.

30. Weissman. Reform in Tsarist Russia. Р. 49, 74—76, 97, 129—44; Дякин В.С. Столыпин и дворянство (Провал местной реформы) // Проблемы крестьянского землевладения и внутренней политики России. Дооктябрьский период (Л., 1972). С. 238—243; Hosking. Р. 18; Korros. Р. 128—129. Согласно Мэннинг, доля дворян-землевладельцев в собираемых земством налогах не превышала 11 процентов, тогда как налоговые сборы с крестьян составляли две трети (Crisis. Р. 330).

31. Цит. по: Дякин. Столыпин и дворянство. С. 241.

32. Hosking. Р. 157. Вейссман категорически заявляет, что «сословный принцип и воплощавшие его дворянские учреждения были основной целью правительства Столыпина в его стремлении к реформе местного управления» (Weissman. Reform in Tsarist Russia. Р. 118).

33. Труды третьего съезда уполномоченных дворянских обществ (СПб., 1907). С. 13. Предыдущий параграф основывается на: Manning. Russian Provincial Gentry. Р. 571—572, 637—638; Hosking. Р. 156; Дякин. Столыпин и дворянство. С. 244—246; Weissman. Reform in Tsarist Russia. Р. 160—161.

34. Труды четвертого съезда уполномоченных дворянских обществ (СПб., 1909). С. 101—102, 232, 383—384; Weissman. Reform in Tsarist Russia. Р. 169—175; Он же. State, Estate and Society in Tsarist Russia (Ph.D. diss., Princeton University, 1976). Р. 259—264. Относительно доводов Объединенного дворянства в защиту роли уездных предводителей в местном управлении см.: Manning. Crisis. Р. 330—346.

35. Цит. по: Дякин В.С. Самодержавие, буржуазия и дворянство в 1907—1911 гг. (Л., 1978). С. 130. См.: Он же. Столыпин и дворянство. С. 255—257; и Hosking. Р. 158—159, 162.

36. Дякин. Столыпин и дворянство. С. 240—243, 263—269; Hosking and Manning. Р. 164, 166—167; Hosking. Р. 162, 167—169; Weissman. Reform in Tsarist Russia. Р. 184—186, 196—197; Он же. State, Estate and Society. Р. 195—196, 203—204.

37. Труды первого съезда уполномоченных дворянских обществ (СПб., 1906). С. 71—72, 81. См. также: Simmonds. Р. 103—105, 109.

38. Manning. Crisis. Р. 362—365. Верная идее о неспособности дворян выжить в условиях рыночной конкуренции, Мэннинг называет государственные расходы на совершенствование сельскохозяйственного производства «субсидиями» и утверждает, что помещики «стали зависимы» от них и что эта государственная помощь была главным фактором замедления темпов обезземеливания дворянства после 1909 г. (Ibid. Р. 364—366, 369). О действительной скорости сокращения дворянского землевладения см. выше в табл. 3. Отметим, что правительство отказало пятому съезду Объединенного дворянства, ходатайствовавшему о слиянии Дворянского и Крестьянского земельных банков. Мэннинг ошибочно утверждает, что в ответ на это ходатайство правительство в 1909 г. поместило оба банка под единое управление (Crisis. Р. 362). На самом деле de jure во главе обоих банков стоял один управляющий с ноября 1895 г., а фактически это произошло еще ранее. См.: Amburger Erik. Geschichte der Behordenorganisation Ruslands von Peter dem Grossen bis 1917 (Leiden, 1966). Р. 213; и Ерошкин Н.П. История государственных учреждений дореволюционной России. 3-е изд. (М., 1983). С. 213.

39. Simmonds. Р. 105; Hosking, Manning. Р. 169.