Оригинал материала
Утраченные иллюзии
Отгородиться от окружающего мира невозможно. Вобрать его (или какую-то его часть) в себя, не изменившись – тоже. Собственно, это и есть два основных, совсем неполитически звучащих урока иммигрантских волнений во Франции. Политические выводы, впрочем, следуют непосредственно из них. И выводы это следующие.
Во-первых, поколеблены, если не уничтожены окончательно, две распространенные европейские иллюзии. Одна – о мультикультурной Европе, где мирно сосуществуют разные этнические и религиозные общины, взаимно обогащая друг друга. Другая, отчасти противоречащая, отчасти дополняющая первую, – о “крепости Европа”, твердыне свободы и благополучия, о стены которой разбиваются волны неурядиц и конфликтов, сотрясающих большую часть остального мира. Выясняется, что у Европы, так долго гордившейся своими интеграционными достижениями, толком не получается ни интеграции, ни самоизоляции. По-настоящему тесно интегрироваться, как показала недавняя история с провалом Конституции ЕС, не дают национальные идентичности, которые по-прежнему остаются реальностью, в отличие от миража идентичности “общеевропейской”. Самоизолироваться же не позволяет сама природа нынешнего мира с его мешаниной языков, культур и цивилизаций и густой сетью глобальных экономических связей.
Во-вторых, бунт во Франции показал, насколько тесно связаны между собой различные европейские проблемы. Большинство российских наблюдателей и комментаторов делает упор на этническую и религиозную составляющие конфликта, забывая о том, что французские беспорядки устроили не просто мусульманские и африканские иммигранты, но бедные иммигранты, обитатели предместий-гетто. Эта проблема – не только этническая, но и социальная. И не только французская, но общеевропейская: подобные, хоть и не столь масштабные беспорядки случались в последние годы в Британии, Дании, Швеции, Германии, Словакии (там против взбунтовавшихся жителей цыганских кварталов даже пришлось посылать регулярную армию). Всё сплелось в тугой узел. Нежелание части иммигрантов/меньшинств ассимилироваться дополняется нежеланием большинства коренного населения жить бок о бок с беспокойными “небелыми” соседями, в результате чего и возникают гетто. Политика европейских правительств, кормящих иммигрантов социальными пособиями, дополняется частой дискриминацией при приеме “небелых” на работу, в результате чего последние, с одной стороны, привыкают “сидеть на велфэре”, а с другой – испытывают все большее недоверие и озлобление по отношению к успешному и зажиточному коренному населению. На всё это во многих случаях накладывается экстремистская пропаганда. Результаты – налицо.
В-третьих, все сильнее проявляется ценностный кризис если не всей Европы, то по крайней мере Европы “старой”, ядром которой является франко-германский тандем. Недавние заявления президента Ширака о том, что необходимо предоставить всем гражданам “равные возможности”, поскольку “все мы – дети Республики”, звучали откровенно беспомощно, особенно из уст человека, в чьем распоряжении были 10 лет и весьма значительные президентские полномочия, для того чтобы хотя бы отчасти реализовать эту благородную программу. Жесткая позиция министра внутренних дел Саркози, предлагающего не только комендантский час, но и массовые депортации иностранцев, причастных к хулиганским выходкам, выглядит более деловой и реалистичной, но на самом деле представляет собой пример обманчиво простого решения, которое в данной ситуации если и принесет успех, то лишь временный. Ведь в тупике, судя по всему, не только французская модель иммиграционной политики, но и модель европейского социального государства как такового. Решимости же изменить ее, облегчив создание новых рабочих мест и тем самым нанеся удар бедности, – одной из причин беспорядков - у чрезмерно идеологизированной французской элиты, да, наверное, и общества в целом, не хватает. Впрочем, это касается не только французов: политический полупаралич, к которому привели недавние выборы в Германии, показывает, что отсутствие воли к переменам – беда многих европейцев. К тому же устаревшие идеологические лозунги по-прежнему заслоняют от них тот факт, что в современном мире уже нет ярко выраженной “правой” или “левой” политики, особенно социально-экономической. Есть лишь политика разумная и бестолковая, адекватная ситуации и не соответствующая ей.
Рассуждая теоретически, Европе пошла бы на пользу своего рода американизация, т.е. постепенное превращение нынешнего Евросоюза в Соединенные Штаты Европы – с унифицированной политикой в важнейших областях (оборона и безопасность, иммиграция, экономическая стратегия, внешние связи) и единой системой как институционально-правовых стандартов, так и ценностных установок. В рамках такой Европы понятие “европеец” обрело бы наконец плоть и кровь так же, как наполнено конкретным содержанием понятие “американец”. Однако СШЕ – утопия, а не реальность. Европейская интеграция по своему характеру прямо противоположна процессу формирования американской нации. Там, как известно, была создана федерация бывших британских колоний, изначально весьма однородных по этническому и религиозному составу, обладавших едиными государственно-правовыми принципами и социальными ценностями. Постепенно эта федерация расширялась, вбирая в себя как новые территории, так и новые расовые, этнические и религиозные общины, на которые, однако, распространилась общеамериканская “матрица”, созданная отцами-основателями США. Быть американцем и находиться полностью вне этой “матрицы” (которая, конечно, тоже не оставалась неизменной с 1776 года) нельзя.
Нечто совершенно иное наблюдается в Европе. Здесь соответствующая “матрица” формируется “снизу” – за счет постепенного сближения неодинаковых по всем параметрам стран и наций, вынужденных считаться не только с культурными, экономическими, религиозными и прочими различиями, но и с множеством взаимных предрассудков и фобий, идущих из отнюдь не мирного европейского прошлого. Тонкий слой наднациональной федералистской евроэлиты, сформировавшийся за десятилетия интеграции, явно переоценил свои силы и влияние и недооценил мощь националистических стереотипов и основанных на них национал-популистских идеологий. В результате проект ускоренной интеграции, воплощением которого была Конституция ЕС, был отвергнут на референдумах во Франции и Нидерландах, а кризис европейской идентичности перешел из латентной в открытую форму. Нынешние французские события лишь подчеркнули его глубину. Тем иммигрантам, которые почему-то не могут или не хотят стать французами, британцами, немцами (даже при наличии соответствующих паспортов), Европа не в состоянии предложить некую европейскую идентичность – поскольку ее практически не существует. Быть афроамериканцем можно, быть, скажем, арабоевропейцем – нельзя.
Хоронить объединенную Европу, конечно, рано. В 80-е – 90-е годы было создано множество механизмов, прежде всего экономических, которые буквально заставляют страны ЕС держаться вместе. Тем не менее, нынешний этап грозит Евросоюзу размежеванием сразу по нескольким линиям. Первая проходит между сторонниками сохранения социального государства обманчивого благополучия и приверженцами реформ, направленных на создание новых рабочих мест и улучшение инвестиционного климата – при определенном, зачастую довольно болезненном, сокращении нецелесообразных социальных расходов. Вторая разграничительная линия пролегает между сторонниками ассимиляционного подхода к проблеме иммигрантов и приверженцами той или иной формы мультикультурализма, которые хоть и вынуждены теперь уйти в оборону, но по-прежнему пользуются заметным влиянием в правящих кругах многих западноевропейских стран. Третья линия разделяет тех, кто ратует за продолжение политики открытости ЕС по отношению к южным и восточным соседям и приветствует дальнейшее расширение европейского клуба в будущем, и тех, кто полагает, что следует остановиться и прекратить привлекать в ряды Союза новые бедные и неблагополучные страны. Последняя проблема заслуживает особого внимания, поскольку напрямую связана с формированием европейской идентичности. Ведь если Европа готова к более активному сотрудничеству и постепенному сближению с соседними странами и регионами, это значит, что она не сможет обойтись без выработки единой политики по отношению к балканским государствам, странам Северной Африки, Турции и, конечно, к России и странам СНГ. Пока на всех этих направлениях не слишком удачные экспромты преобладают над целенаправленными усилиями. Не говоря уже о том, что у европейской политики по отношению ко многим партнерам, в том числе и к России, есть “двойное дно”: на уровне ЕС упор делается на одно, на уровне двусторонних межгосударственных отношений – на другое.
Это лишь некоторые линии невидимых “фронтов”, вдоль и поперек пересекающих нынешнюю Европу. Проблема в том, что за время “долгого мира” после 1945 г. европейцы, вероятно, чересчур привыкли к благополучию. Возможность полной дезинтеграции европейского проекта, замаячившая на горизонте, по-прежнему редко рассматривается аналитиками, в то время как прогноз развития любой ситуации неполон без пессимистического сценария. Реакция европейской печати и аналитических центров на французские события свидетельствует о том, что европейская элита готова анализировать социальные, политические, психологические и прочие причины иммигрантских бунтов, но не спешит увязывать их с общей ситуацией в ЕС – в то время как между этими двумя факторами есть достаточно тесная связь.