Лекции Левады

Слушатели публичной лекции Юрия Левады вряд ли вспоминали, что первая попытка его выступления с публичными лекциями состоялась около трех десятилетий назад. Но они чувствовали, что, как и многие другие научные и политические события, связанные с именем этого социолога, эти лекции несут на себе некий дополнительный знак:

- Когда я пришел сегодня сюда посмотреть, то сложилось впечатление, что все возвращается на круги своя. Такое ощущение, что 89-й год, или даже 87-ой, и все начинается сначала. Потому что прошел некий цикл, который был не очень удачен, он не создал того, чего он должен создать, никакие надежды людей практически не оправдались, и вот они, сжав зубы, говорят: надо все начинать сначала. Начнем с публичных лекций.

Итак, нынешние лекции Левады – вторые. Первые были событием общемосковского масштаба. На них сходилась публика самого разного толка. Молодые ИТР, студенты, философы. Шутка ли сказать – в московском университете после почти полувекового перерыва возобновлены лекции по социологии!

Левада тогда предложил широкий и новый взгляд на происходившее вокруг нас. А происходило многое – в Западной Европе только что прокатилась волна освободительного движения. Ее благодетельные последствия для социологии ощущаются до сих пор. В Восточной же Европе волна катилась в противоположную сторону: от советской оттепели середины шестидесятых через Пражскую весну к танковой осени 1968 года.

Юрий Левада, читавший публичные лекции на журфаке МГУ, предоставлял необыкновенную возможность заменить политический жест протеста, на который не хватало сил, на духовную и интеллектуальную попытку понимания: что происходит с нами и вокруг нас. Социологическое содержание лекций Левады, использовалось как ключ, чтобы открыть окна и двери, поднять железный занавес и рискнуть увидеть мир таким, каким мы его, собственно, и видели, не решаясь сказать об этом вслух. Эта благодетельная и полезная процедура состоит в назывании вещей своими именами. Часть этих имен была почерпнута из нового тогда для нас словаря социологии. Эта гражданская роль публичных лекций Левады, конечно же, была замечена теми, кто гасил огни Пражской весны. Подождав сезон – другой, монстры из Академии общественных наук собрали всю уже поредевшую свою силу и двинулись закрывать нарождавшуюся отечественную социологию. Предлогом была попытка издать лекции Левады. Им удалось это запретить на очередные 20 лет публичные лекции по социологии и так прополоть первую поросль этой науки в России, что и до сих пор настоящих социологов в России – как пальцев на одной руке.

Когда в 1988 году Левада и небольшой круг его товарищей влились во Всесоюзный центр изучения общественного мнения, первый большой проект, затеянный ими, назывался – “Советский человек”. Итогам полутора десятилетий этого проекта Левада и посвятил свою лекцию.

Потом состоялась групповая дискуссия, участники которой продолжили разговор по обозначенной лектором теме, для начала поставив вопрос о реальном существовании такой категории “советский человек”. По-другому это был вопрос об идентичности - Проблематична ли она для этих постсоветских людей? Как они, утверждали – нет.

- Никаких значимых для человека проблем, оттого что у него нет идентификации, по-моему, не возникает. Может быть, через некоторое время возникнет.

Прозвучали очень свойственные для некоторых россиян стремления быть

- Просто человеком. В этом смысле мне просто…. Но отношу я себя именно к типу человека вообще. Можно назвать человеком мира, космополитом. Я не могу отнести себя как-то территориально или национально определенному типу.

Возможно, это - крайнее выражение отказа идентифицироваться с широко известным и малопочтенным в глазах обсуждаемой публики образом “совка”

- Добрый, пока не затронуты его интересы, немного инфантильный, считающий себя справедливым, но опять до тех пор, пока не затронуты его интересы и не осознающий этого. Наивный до удивительных степеней, особенно когда дело касается телепрограмм, готовый пожирать любую теле-пищу, печатную нет, потому что мало читает и не всегда понимает, что читает, а зрительные образы ему даются легче, они могут воздействовать на подсознание, и ему не надо пропускать это через сознание.

Чертой “совчеловека” было названо его отношение к государству - это одна из характерных черт советского человека, которая отличает его от несоветского. Поскольку отношение с государством всегда занимали больше места, даже на психологическом уровне.

Согласны причислить себя к категории “советского” человека разве что в том случае, если рядом упомянуты будут африканцы (мы скорее советские, чем африканские) или, иногда, европейцы (очень, конечно хотелось бы отнести себя к европейцам, но не могу, скорее уж советский).

Было высказано мнение, что для других людей или для нас же, но в других обстоятельствах, такая проблема может возникнуть. И тут (люди ссылались на свой опыт общения с бывшими “братьями по СССР”) может оказаться, что ничего иного, кроме этого советского прошлого, на такой случай и нет.

Впрочем, сама советскость советского человека была поставлена под сомнение сразу с нескольких сторон

- Вот я понимаю под советским человеком носителя некоторых ... цивилизационных черт … для которого нормальной средой является та, в которой он действительно пассивен… И смотрит на все со стороны… И сама возможность такого поведения в какой-то мере является средством “консервирования” черт советского человека. Проблема самоопределения в таком случае, действительно, не может возникнуть:

- Рыбе, пока она в воде, не требуется определение себя как водоплавающей.

По одному из мнений, “совчеловек” - это просто миф:

массы людей, не имеющих твердых воспоминаний о жизни в 80-м году, ... заполняют отсутствие воспоминаний либо детскими воспоминаниями, либо мифами, либо легендами, услышанными от кого-то.

По-другому – это продолжение того человеческого типа, который сложился еще в Российской империи

- советский – это тот, который говорит по-русски, это органичное продолжение русского человека, ничего принципиального нового советская власть в образ российского человека, подданного Российской империи, не внесла. Она обострила некоторые черты, некоторые – притупила. И точно также постсоветский человек ничем принципиально от советского не отличается.

Конечно, аудитория этой лекции, определяя себя, не старалась утвердить свою советскость – как сделали бы их иные соседи, старшие соотечественники.

Если покопаться, можно найти несколько черт, хотя я себя никогда не определял как советского человека. И не хотел бы этого делать. Даже в советские времена, если бы мне кто-то сказал: Ну ты, советский человек! – Я бы это воспринял как нечто обидное.

Но образ советского человека присутствовал во время дискуссии если не явно, то подспудно. Сошлись на том, что когда мы говорим, что мы и сегодня “советские”, мы больше говорим не то, что мы “ударники” и т.п.,( а имеем в виду) то, что мы осознавали уже в более позднюю эпоху. (Мы имеем в виду себя) как людей, имеющих социальный бытовой опыт жития в Советском Союзе.

В этой связи было высказано очень интересное социологическое соображение, что “советский человек” - не человек, а тип социальности, набор принимаемых правил. Соответственно, пока он в ней живет, и действует в ее правилах, его можно назвать “советским”. Что такое советский человек, когда системы нету, это трудно сказать.

От себя рискну заметить, что этот вопрос относится к ключевым методологическим вопросам исследования, о котором рассказывал Левада.

Нетрудно догадаться, что участникам приходила в голову мысль, что примером советского человека (“хорошего”) был сам лектор, а примером советского учреждения – организация, которую он представлял. Более точным кажутся два определения той интонации, с которой Левада обратился к залу в своей публичной лекции:

- это осмысленный пессимизм.

- это был позитивный посыл: Действуйте!

Подготовлено при участии С. Королевой.