Литература как искусство убеждать

Наша беседа с известным писателем, эссеистом Александром Иличевским состоялась на 26-ой Международной Иерусалимской ярмарке в рамках проекта «Книга. Знание». Беседовала Наталия Демина.

В каком возрасте вы начали читать, и какой была ваша первая книга?

Самая первая книжка… Наверняка она была какая-то очень детская, но про ту, которую я точно помню – это была энциклопедия. Она называлась «Что? Где? Когда» и была без обложки. Вообще, книжки без обложек – очень интересный жанр. Однажды мне попалась книжка без обложки, я ее прочитал, и подумал, какая замечательная книжка. А когда мы в школе начали изучать Пушкина, выяснилось, что это была «Капитанская дочка». Вообще чтение некоей книги, автора которой ты не знаешь, – удивительный жанр.

Такое отстраненное голосование?

Да, но не только. Безымянные, апокрифические тексты — жанр совершенно особый, потому что отсутствие автора относит текст к области откровения. Итак, я прочитал энциклопедию без обложки, помню, что там была глава на букву «Ф», и я очень хорошо запомнил, что такое «фаланга». Это такой паук, у которого нет желез, вырабатывающих яд, но его укус достаточно сложно лечить. Этот паук — визуально, наверное, одно из самых страшных созданий природы, и я его видел несколько раз живьем, на Апшеронском полуострове, а статья помогла мне его опознать, и вот это я очень хорошо запомнил из той энциклопедии. А что касается книжек вообще, то я рано начал интересоваться наукой… Сначала люди интересуются наукой, а потом ею начинают заниматься. Я обожал геометрию. И одна из таких дико интересных книжек, которые я читал, был двухтомник братьев Яглом.

В юности, когда вы уже учились в СУНЦе, что вам нравилось читать? Или вы были целиком погружены в науку, в математику?

Получилось так, что, потом уже, когда я начал интересоваться литературой, выяснилось, что до 21 года я не читал осознанно ни одной гуманитарной книжки. Первой моей осознанно прочитанной гуманитарной книгой была «Исповедь блаженного Августина» с замечательными комментариями Марии Козловой. Это то, что касается моих первых книжек. Хорошее такое чтение.

А в каком году вы ее прочли, не помните?

Году в 91-92.

Я удивляюсь, что я тоже ее читала как раз в то время и на меня тоже очень подействовала эта книга.

21 год мне был.

Просто мы с вами одногодки, и поэтому я удивилась такой параллели. Бывает же такое…

Люди одного года читают примерно те же самые книги. Тем более, что эти книги как раз тогда только появлялись. Когда люди взрослеют, они сосредоточены на каких-то одних и тех же волнах. Думаю, что вы наверняка читали Шестова, наверняка читали Бродского, который тогда только появлялся. Вообще, «около 70-го года рождения» – это такой «выделенный» блок. Сейчас уже стирается дифференциация, но еще лет десять назад можно было точно сказать, этот человек на пару лет младше или старше, родился ли он в 1968-69 году или 1971-72. Тогда рушилась империя, и мы находились на гребне такой волны, мы взрослели вместе с новым временем. И наш пик самосознания – это 18, 19, 20 лет и т.д. – и пик встречи с внешним миром приходился как раз таки на эти исторические треволнения. Поэтому время очень живо отпечаталось на тех, кто родился в 1970-м году, это было неизбежно.

Я прочитала, что вы занимались наукой, а чем именно? Физикой? Математикой?

Я заканчивал МФТИ, Факультет общей и прикладной физики. Наша группа 721 – 11 человек – была приписана к Институту теоретической и экспериментальной физики. А на 3 курсе, когда я сдал теоретический минимум Ландау, меня взяли в теоргруппу Льва Петровича Горькова при Институте теорфизики им. Ландау в Черноголовке. И я перешел в 727 группу, где занимался теоретической физикой.

Как получилось, что вы из науки ушли и стали писателем? Этот уход был резким или постепенным?

С внешней точки зрения это было неожиданно. С внутренней точки зрения все происходило постепенно. И вообще это было не вполне удачное время для приложения себя в науке, потому что закончилась гонка вооружений, а мы знаем, что она была основной причиной развития фундаментальных наук. Волей-неволей, но развитие фундаментальных наук упиралось в оружейное производство сверхдержав, и те огромные финансовые потоки, которые вливались в науку, были такими значительным в большой мере за счет холодной войны. В то время, когда я уже оканчивал институт, закрылся знаменитый проект 20 ТэВного Техасского ускорителя (строительство SSK – сверхпроводящего супер-коллайдера, в городке Waxahachie в штате Техас было начато в 1991 году и остановлено Конгрессом США в 1993 году - Н.Д,), который должен был еще тогда, в начале 90-х годов, решить проблему теории слабого взаимодействия, каковую сейчас решает Большой адронный коллайдер CERN. Представляете, насколько тогда произошел из-за прекращения финансирования откат в науке, чуть не на два десятилетия! Я смотрю на своих однокурсников, среди них было много талантливых людей, но я не знаю ни одного, кто уже бы сделал выдающуюся научную карьеру.

Вам кажется, что в наше время с таким же талантом они могли бы добиться большего?

Ну, во-первых, надо сказать, что наше поколение статистически «подкошено». Т.е., из нашего строя выпало большое количество людей, которые ушли в бизнес или вообще «в никуда». На моем курсе в Физтехе было 90 человек. Из них 2 человека просто погибли в том бедламе 90-х годов, который начал твориться, а это, в общем, 2% из курса. Достаточно большое количество людей прозябает в подвешенном состоянии, в котором бы они не оказались, если бы наука оставалась на прежнем уровне не только в стране, а и в мире в целом. Тогда совершенно точно определенно сложилась ситуация, что достойно заниматься наукой можно было только за границей. И два наших Нобелевских лауреата Андрей Гейм и Константин Новоселов – прямое тому доказательство. Меня очень обрадовало, что они получили эту премию. Новоселов, кажется, даже младше меня.

В физике сейчас такое бурное развитие, нашли бозон Хиггса, но не понятно пока какой. Вы не жалеете, что пришлось уйти из науки?

Для меня расставание с наукой было большой травмой. Переходный процесс был довольно длительным по времени, но, тем не менее, я понимал, что отхожу от полноводного русла. И пытаюсь начать какое-то свое особенное дело, какой-то ручеек. И это было, с одной стороны, очень увлекательно, а с другой – очень волнительно. И были времена, когда я, приходя в университетскую библиотеку (а Америка – это одна большая университетская библиотека, по крайней мере, для меня), проходя мимо журналов по физике, отворачивался, чтобы не смотреть в ту сторону. Потому что я пару раз «зависал» на сутки, подходя к этим полкам, чтобы ознакомиться с новыми публикациями.

Вы следите за тем, что происходит в физике? Успеваете понимать? Вы же более глубоко все понимаете, чем обычный человек? Или не хватает времени?

Ну, во-первых, как говорил Рахманинов, «если я не играю один день, я это замечаю; если я не играю два дня – это замечают мои близкие; если я не играю три дня – это замечают все!» Невозможно всё понимать, если этим не заниматься. Более того, наука достигла такой стадии, когда всё становится настолько узко специализированным, и люди с широким взглядом на науку…

Таких очень мало. Владимир Игоревич Арнольд, например. Или Израиль Моисеевич Гельфанд.

Это математики, не физики. Математикам прежде всего не хватает академического времени обучения, чтобы подготовить студентов хотя бы для того, чтобы они только поняли формулировку проблемы. Очень животрепещущая тема сейчас – это «квантовые вычисления». Многие пишут алгоритмы, кто-то какие-то гипотетические вычисления делает на гипотетических процессорах. И вот я разговариваю с одним очень крупным физиком – не важно, с кем – и говорю: «Что ты по этому поводу думаешь?». А он мне совершенно «на голубом глазу» отвечает: «Ты знаешь, вся эта тема как-то прошла мимо меня». Казалось бы, человек выдающимся образом занимается физикой твердого тела. Кто, как не он, должен понимать о дальнейшем развитии всей этой прикладной парадигмы? Нет же.

Человек разводит руками, и говорит о том, что его интересы лежат в стороне от всего этого. С одной стороны, первый признак ума – когда человек осознает его, ума, границы. Поэтому, собственно, хорошо знающие люди умеют хорошо останавливаться в дальнейших рассуждениях. Но, с другой стороны, – такая специализация науки поражает, современная наука, математика прежде всего, всерьез придвинулась к пределу возможностей человеческого мозга. В математике – уж точно, потому что современными математическими проблемами на высшем уровне от силы могут заниматься только несколько десятков человек. И это, собственно, всего-то и есть «экспертный ансамбль», который может констатировать истинность того или иного математического утверждения.

Когда вы писали книгу «Математик», у вас был какой-то прообраз? Григорий Перельман или кто-то еще?

Ни в коем случае не Перельман. «Математик» – это некий собирательный образ героя, который состоит из нескольких прообразов. Никого специально я не имел в виду. Другое дело, что литература, так или иначе, состоит из жизни. Но бывают такие ситуации в жизни, которые ни в коем случае нельзя делать литературными фактами, потому что они окажутся недостоверными. Это парадоксально, на самом деле. «Все так и было», – говорит человек, который пытался сочинить рассказ. И ему кажется, что апелляция к реальности должна ему помочь убедить читателя. На самом деле, возможно, в жизни так и было, но в литературе так быть не должно.

Я не спросила вас про научно-популярные книги: были среди них те, которые привели вас к занятию наукой?

Я думаю, что набор книг был очень простой. Во-первых, был журнал «Квант». Во-вторых, были такие книги, как «Занимательная физика», «Занимательная математика» Якова Перельмана. Были просто хорошие, внятные учебники физики и математического анализа. Мне очень помогла ЗФТШ – Заочная физико-техническая школа при МФТИ. Я «запоем» решал все задачи, потом поступил в Колмогоровский интернат — ФМШ №18 при МГУ физматшколу, а вот там мы учились только по лекциям, а не по методичкам и учебникам.

Что такое ФМШ? Лицей для одаренных в физике и математике людей? В чем уникальность этого учебного заведения?

Задним числом я проанализировал и обнаружил, что, начиная с тринадцатилетнего возраста, я 16 часов в сутки занимался физикой и математикой. И это было огромным наслаждением! Вообще, человек создан для удовольствия, да? Если бы мы не были созданы для удовольствия, человек не жил бы, а лишь выживал до тех пор, пока бы ему не надоело. Человек в нормальном состоянии ничего не будет делать, а будет получать удовольствие. Есть какие-то вещи, которые усиливают наслаждение. И физика с математикой оказались такой вот любовью, которая очень сильно привязала меня к себе.

Как я попал в ФМШ? Очень просто. Выигрывал районные олимпиады, потом приехал на мехмат на областную, и после нее меня пригласили на собеседование и экзамены. Были в интернате выездные комиссии, которые собирали одаренных детей по всей стране. Вообще это была обычная практика. Например, преподаватели МФТИ ездили принимать экзамены даже во Владивосток. Ведь как детям ехать из Владивостока в Москву? На один только билет денег не напасешься…

Сейчас еще дороже…

Да. Тем более, если не поступишь – что дальше делать? Один, в чужом городе… Были специализированные интернаты в Киеве, в союзных республиках. В Ереване была хорошая физматшкола. В Питере, в Петергофе, на Ораниенбаумском спуске была хорошая ФМШ, мы ездили к ним в гости. В общем, хватало по стране. Другое дело, что не все после ФМШ становились физиками и математиками. Но это отдельная история, на самом деле. Максимально точно проблему сформулировал академик Александров в 1950-х годах на одной из областных олимпиад. Он сказал замечательную сентенцию: «Дорогие дети, сегодня вам будут предложены задачи, 9/10 из которых не решит ни один профессор мехмата МГУ, а вы решите. Но это вовсе не означает, что когда-нибудь кто-нибудь из вас станет математиком. Потому что решать задачи и быть математиком – совершенно разные вещи». Вот почему быть ученым (да и кем угодно) возможно только при огромной любви к предмету. Совершенно невозможно эффективно заниматься каким-то делом, если ты его не любишь. Если не любишь – значит, суши весла и ищи что-нибудь другое. Потому что без любви ничего не бывает. Ни детей не родить, ничего.

Как вы сейчас оцениваете состояние научной популяризации в стране? И можно ли что-то сделать, чтобы люди больше интересовались наукой?

Помните, была такая «Библиотечка «Квант»»? И в этой библиотечке мне однажды в руки попалась книжечка – лекции Ричарда Фейнмана по квантовой динамике, рассчитанная на гуманитариев какого-то американского филфака. Ничего более чудовищного я в своей жизни не читал! При чтении этой книги я испытал совершенное интеллектуальное бессилие.

Очень сложно показалось?

Я не понял ни слова! Я не знаю, поняли ли гуманитарии, но мне показалось, что над ними просто издевались. Собственно, автор выдумал некий образ некоего гуманитария и поместил себя в эту выдуманную точку. Без всякого сомнения, ему было дико интересно все это рассказывать, потому что показать, как инопланетянин доказывал бы теорему Пифагора – это интересная задача. Вот почему проблема популяризации науки невероятно сложная. Говорить увлекательно о сложном – невероятно важная и сложная задача. Вот почему хорошая научная фантастика – это бесценная вещь. Совершенно бесценная. Но, увы, с точки зрения большой литературы знаю ровного одного автора. Это Станислав Лем. Он просто гений.

А Стругацкие – «наше всё»?

Относительно Стругацких я не могу составить мнение, поскольку мне не довелось прочитать ни единой их книжки. Поэтому здесь я не эксперт.

То есть вам даже не хочется их книги посмотреть?

Нет, я как-то смотрел что-то, но меня это не привлекло. Ну, а если меня что-то не привлекает, то я не могу об этом судить. Судить можно о том, что ты узнал, прочитал, по крайней мере. Это, конечно, не означает, что Стругацкие – неважная литература. Это лишь означает, что когда-то «Братья Карамазовы» мне показались важнее.

Есть такие фантасты, которые исчерпаны развитием науки. Что касается Лема, то он обращен в будущее. У него столько идей, достойных развития уже на новом витке науки.

Вообще задача создания будущего (и в том смысле, как это понимал футурист Велимир Хлебников) необычайно важная. Если будущее не создавать усилиями культуры в целом, то оно и не возникнет. Без авангарда нет продвижения. Возьмем Циолковского. Он не научный фантаст, но начинал как научный фантаст. Вы наверняка знаете, что Циолковский дружил с философом Николаем Федоровым, который основал целую школу мысли, исходя из одного только посыла – необходимости воскресить всех мертвых. Я считаю это совершенно великолепной задачей. Да, действительно, цель цивилизации – победить смерть. Замечательно. И Федоров говорит Циолковскому: «Эта задача – очень большая. И в этой задаче есть подзадачи. В частности, что мы будем делать, если всех воскресим?».

Жить будет негде?

Жить будет негде. И придется переселять всех на другие планеты. Если нужно переселяться на другие планеты, то нужно наладить систему доставки. «И ты, Костя, – говорит Федоров отцу космонавтики, – как раз и займешься этой задачей!» Что тут скажешь? Широк человек, я бы его сузил… И таким образом, вместе с сужением этой задачи у нас появилось ракетостроение.

Что же касается воскрешения и переселения, то я подозреваю, что на самом деле это имеет какую-то еще более давнюю эзотерическую предпосылку. Кажется, у такого религиозного течения как мормонизм есть постулат, что после смерти человеческая сущность не исчезает, переселяется на какую-то определенную планету. И эта сущность должна отправиться на эту планету не одна, а с помощниками. Откуда они берутся – это дело другое, но все вместе – это почти Федоров с Циолковским.

Вы сами себя не видите автором научно-популярной или фантастической книги?

Я думаю, что то, что я сейчас пишу, на самом деле подбирается к научно-фантастической тематике, поскольку сейчас, в XXI веке, очень серьезно назрела проблема столкновения физики и метафизики. Проблематика столкновения науки и религии зашла настолько далеко, что должна решаться каким-то модернистским способом, как со стороны науки, так и со стороны религии. Вне всякого сомнения, такие попытки существуют – можно вспомнить таких людей, как Тейяр де Шарден и вообще западную христианскую религиозную мысль, в основном протестантскую. Я знаю, что и в иудаизме делаются такие попытки синтетических рассуждений, которые пытаются брать для своей основы две точки опоры. Все это – очень серьезная задача. И она не решается с кондачка. Это – общецивилизационная задача, которая, на самом деле, должна решаться развитием культуры, науки – всего на свете.

И, возвращаясь к ситуации проблематики популяризации наук, – это очень дерзкая и важная задача. Она вызвана необходимостью понимания своего места в мире. Мир меняется сейчас настолько быстро, что человек не успевает осознать свое место в нем. Отсюда возникает экзистенциальный вакуум, неприятное ощущение пустой руки, из которой неудержимо вытек песок. Вот почему нужно мобилизовать усилия по интерпретациям и истолкованию происходящего. Горизонт событий сейчас трудно предвидеть. Например, все то, чем мы занимались на семинарах в начале 90-х годов, все эти красивые сложные задачи физики твердого тела как раз и составили мощный вклад в коммуникативные возможности нового тысячелетия, благодаря которым сейчас создается новый виток цивилизации.

Я помню, как однажды в начале-конце 90-х годов мне в руки попал обзор исследований по изучению вязко-упругих свойств кончиков пальцев. В MIT была лаборатория, которая занималась изучением вязко-упругих свойств кожи, пальцев особенно. Были модели взаимодействия с твердой поверхностью, с чем-то еще. Я тогда подумал: «Да зачем это все нужно? Совершенно непонятно». И вот – пожалуйста, вот iPhone – и как раз это то, для чего все те исследования и были нужны. Всё более важные области науки вовлекаются в технологии. Без усилий в популяризации фундаментальная наука так и останется «жречеством». Вот почему я радуюсь, когда в научной фантастике всерьез обсуждаются проблемы сотрудничества мозга с внешним вычислительным кластером.

Искусственный разум, если он когда-нибудь будет создан, в чем сомневается Роджер Пенроуз, — будет создан в сотворчестве вычислений и разума естественного. Подобно тому, как зрительный нерв, будучи вычислительной надстройкой, помогает нашему мозгу обладать тем зрением, каким мы обладаем.

Кроме того, Интернет – это не просто параллельная Вселенная. Вселенная вплотную приближается к нашей коре головного мозга. И скоро системы связи смогут подключать мозг к Всемирной паутине. Наш мозг, вероятно, окажется включен в качестве особого типа вычислительной мощности в общее вычислительное общество. Все мы будем решать проблемы файерволов, блокирования вторжения в частную мыслительную деятельность и проч. Все это совсем не фантастика и настолько на мази, что мы и оглянуться не успеем, как мир вокруг станет недосягаемым.

Вы сами пишите что-то подобное сейчас, да?

Нет. Дело в том, что, так или иначе, научная фантастика – узкожанровая вещь. Меня же интересуют широкие рамки.

А вы как бы себя определили? В книге про Иерусалим написано, что вы – эссеист. Как вы сами себя видите?

Я – эссеист. Я пишу эссе, повести, рассказы, поэмы. Заниматься самоопределением мне не очень нравится.

Что вы сейчас читаете, что за последнее время привлекло ваше внимание, что вы могли посоветовать читать?

Я бы не писал, если бы было, что читать. Что касается последних книжек, я думаю, что пристального внимания заслуживает такой писатель, как В.Г. Зебальд. Это человек, который написал роман «Аустерлиц», и довольно скоро на русском появятся и другие его книги.

Это немецкий писатель?

Да. Он долго жил в Англии и погиб там. Очень хороший писатель. Что касается еще каких-то интересных вещей, то… Я много, чего читаю. Но у меня очень специализированное чтение? Предназначенное для разработки моих собственных замыслов.

А вы могли бы сейчас сформулировать, какие области вас интересуют?

Меня очень интересует момент, когда литературная реальность становится психической реальностью. Это очень важный момент, потому что нет никакого сомнения, что весь наш мир создан с помощью букв, чисел и речений (коммуникаций). С помощью слова – в широком смысле. Потому что числа – это тоже слова. И мы видим, как материальный мир является продуктом неких речей, донесенных до человека, и понятых им текстов. Это вполне теологическая ситуация. Уподобляясь Творцу, человек с помощью текста и коммуникаций (речений) создает материальный мир.

Вот почему важна литература — с помощью слов и речений (понимания и веры, доверия к словам) создает мир, модельное пространство, в котором способно обитать и изменяться иное сознание. Литература одаряет человека даром свободы, неким экзистенциальным опытом, который создан с помощью слов и еще чего-то, очень важного — веры, доверия к словам. Это очень важный момент, потому что общезначимый опыт восприятия литературного произведения — это опыт, близко стоящий к материальности того, что собой являет литература. И момент «смыкания» психической реальности и реальности литературной подлежит изучению и исследованию. Это очень таинственное явление. Литература в основе своей несет исследовательское отношение к миру, потому что, создавая словесный мир, в рамках этого мира пытаешься исследовать различные важные ситуации, в результате чего может быть изменен мир реальный.

Литература – это моделирование?

Отчасти моделирование, на уровне существования человека. И моделируемые ситуации могут быть очень интересны, а могут быть не очень интересны. Они могут быть богатыми по содержанию, а могут быть пустыми. Все зависит от лаборатории, от установки, на которой вы работаете. И потом, как сказано в Талмуде: «Мир - это всего лишь, кем-то рассказанная история». Вот почему, сколь угодно яростно можно критиковать историческую составляющую «Войны и мира», но о войне 1812 года мы прежде всего будет думать в рамках, заданных Толстым, а все прочее воспринимать, как уточнения и дополнения.

Если говорить о текущих планах, сейчас я пытаюсь построить новую «лабораторию», в которой бы вот этот момент – как именно литературная реальность превращается в психическую, он бы раскрывался какими-то своими сторонами. Психология как наука сейчас находится на очень интересном витке своего развития. С одной стороны, психотерапевтическая ее часть нуждается в реформировании, поскольку фармакологические достижения сейчас таковы, что лекарства могут изменить качество жизни человека кардинально. А это умаляет современное значение психотерапии, которая некогда, благодаря подвижническому опыту В. Франкла и А. Бека, спасла множество жизней.

Последние же достижения биохимии мозга приоткрывают новые важные каналы доступа к человеческим реакциям. Сейчас меня очень интересует всё, что касается психического мира человека. Потому что литература, в общем-то, это искусство убеждать, искусство дать возможность человеку поверить в слова. Какую бы фантастическую ситуацию ты ни описывал, ты обязан заставить читателя в нее поверить. Тут очень важный момент, потому что явление это смыкается с понятием веры как таковой. И здесь очень много метафизики. Это все еще подлежит раскрытию и исследованию, и это то, что меня сейчас интересует наибольшим образом: столкновение психической реальности с реальностью литературной. Не знаю, что из этого получится, но пока мне кажется, что эта овчинка стоит выделки.

Сейчас некоторые родители жалуются, что современные дети не читают. Как вам кажется, есть какой-то рецепт, чтобы заинтересовать детей чтением? Есть что-то универсальное?

Во-первых, дисциплина. Искусство – это всегда дисциплина. Любое искусство начинается с дисциплины. Стихотворение – это прежде всего дисциплинарные рамки: ритм, рифма, строфика и прочее. Естественно, если лягушке позволить постоянно активировать центр удовольствия, она сдохнет. С детьми нужно работать именно в плане дисциплины. Потому что я очень хорошо помню на себе: не было ничего прекраснее в жизни, чем посмотреть мультики. Но мультики показывали всего 20 минут в сутки, но только потому, что у нас ничего не было, кроме телевизора.

В нашей ситуации тотального преобладания зрительной информации у нас неизбежно остается меньше времени на информацию словесную. Но рано или поздно установится баланс. Мы сейчас просто находимся, по сути дела, в точке бифуркации, в воспитании у нас пока нет устоявшихся традиций или правил. Мир сейчас меняется гораздо быстрее, чем мы можем осознать свое место в нем. И рано или поздно, возникнут какие-то паритетные методики, всё так или иначе возникнет.

Не было раньше iPad’а, планшета – ничего не было. Соответственно, не было наступления видеоряда, а сейчас этот вопрос открыт, его надо как-то отрабатывать, как-то компенсировать. Это все может происходить, собственно, с людьми, которые занимаются разработкой этих мультиков, игр и всего остального. Я видел совершенно замечательные игры. Я бы оказался на седьмом небе от счастья в детстве, если бы мне дали в такую игру поиграть. Я бы сказал: «Нет, ребята, извините! В этот «Воздушный бой» я буду играть прямо сейчас и очень долго». Я это очень хорошо понимаю.

Но, другое дело, что нужно еще и уроки учить. Рано или поздно всё компенсируется. Потому что канал передачи словесной информации – он останется, никуда не денется. Он может трансформироваться, быть на время пережатым. Но все остальное невозможно обрубить, обрезать все. Мы биологически так устроены, что мы пока не можем оперировать только видеограммами. Речь никуда не денется, мы не сможем замолчать. Пока она есть, пока есть органы речи, все будет прекрасно и с литературой и со всем остальным.

Какой вы видите книгу будущего? Лет через 10-15 что будет с книгой? Это электронная книга, которая «шуршит», или что?

Бумажная книга – «уходящая натура», без сомнения. Мне 42 года, я год пользуюсь Kindle и не могу нарадоваться. Миопия с некоторых пор не позволяет мне читать на ходу, а теперь я могу сделать шрифт любого размера и читать сколько угодно на прогулке. Да и рюкзак у меня теперь стал существенно легче. Я думаю, что изобретение электронной книги – такое же событие, что и изобретение Гуттенберга. Бумажная книга скоро займет то же место, что некогда заняли книги рукописные. Шуршащие книги останутся, но место, отведенное им на полке, будет пересмотрено.

Спасибо за интервью!