Бедные люди

«Чтоон делал, господин Годо, сидя за узкимстоликом в глубине зала,
междудымящимся пуншем и благоухающей свечой, - читал?
Илипритворялся читающим? Углублялся ли всебя?
Наслаждалсяли, в этом искусственном свете, своейнепохожестью на других?
Чтоон сжимал в руках, не Бога ли?»
МарсельЖуандо «Личная жизнь господина Годо»

Онотставляет чашку с капучино, придвигаетблокнот и принимается корябать тамкоротким карандашом. Погруженный вработу, он не замечает, как помещениепостепенно наполняется людьми, кто-топьет кофе, кто-то аперитив, у стойкиполицейский неспешно приканчивает своемаленькое пиво, голоса, шелест газет,шум оживленной улицы врывается в дверьс каждым новым посетителем. Приглушенныйзвуковой бэкграунд этого местаперемежается иногда громким смехом:компания у самого окна, жестикулируя,хлопая друг друга по плечу, играет вкости. Время от времени он поднимаетневидящий взор, стряхивает только чтонаписанные строчки, которые все ещестоят перед глазами, следит за струйкойсизого дыма, артистически запущеннойпод потолок, где большие никелированныелопасти вентилятора разгоняют плотнуюсмесь никотина, алкогольных паров,духов, пота, кофе. Наконец он осторожно,чтобы не вылетели напиханные тут и таммелкие карточки, закрывает блокнот,прячет карандаш в специальное отверстиепод переплетом, откидывается на спинкустула и зовет официанта. Двойной бренди.

Отхлебнув из пузатой рюмки, он вновьосматривается, но уже внимательнее,задерживая взгляд на женщинах, следяза проезжающими машинами за стеклом,изучая знакомую наизусть рекламу мартинина стене. Некоторое время он следует заловкими руками бармена, который перетираетстаканы и бокалы, ловко отсчитываетсдачу, запускает по длинной стойкестеклянные пепельницы, не переставаяпри этом вести довольно оживленныйразговор с подозрительным типом,пристроившимся у сифона и рюмки с ядовитозеленым напитком.

Дверь заведенияоткрывается и заходит пара: он высокий,мужественный, в надетой несколько набокфедоре, лицо же страшноватое, удлиненное,скошенный подбородок и кривой нос, сним женщина лет двадцати пяти, ярконакрашенная, почти вульгарная, впрочем,ее спасают удивительные темные влажныеглаза и тонкие длинные пальцы, которыедержат сумочку из крокодильей кожи.

Пара тут же направляется к нашему герою,следуют рукопожатие, поцелуй тыльнойстороны надушенной ладони, небольшаясуматоха со стульями, наконец всеустроились, кампари и пиво уже ждутпервого глотка, в пепельнице дымятсяперекрещенные сигареты, потолще ипотоньше, негромкий ленивый разговортянется и час, и два, и три, нехитраябарная еда съедена, пустые емкостинесколько раз заменены полными (с заменойкампари на бренди, а пива на аквавит),компания требует счет (женщинарасплачивается за своего спутника) и –попрощавшись с барменом и немногочисленнымэкипажем стойки – выходит в ночь. Можнопрогуляться вдоль реки, можно на ночьглядя зайти еще по глоточку, а можнопрямо отправиться спать, чтобы завтраоказаться здесь же – с блокнотом,карандашом, в мятой рубахе и большомпиджаке, во внутренних карманах которогоумещается вся передвижная лабораторияписателя.

Двадцатыйвек, особенно американский и французскийдвадцатый век, приучил нас вот к этой-- довольно пошлой – художественнойленте из жизни «современного писателя».Если он, писатель, не прячется от жизнив глухом сельском уголку, если он немотается, как маньяк, по разного родаэкзотическому захолустью, если он несидит в собственном, доставшемся емупо наследству поместье, и – главное –если ему повезло родиться не в техстрашных краях, где сочинителей сгоняютна съезды, после чего селективноотправляют на тот свет (на каторгу, напрекрасную переделкинскую дачу, ненужноезачеркнуть), то вот так он себя и ведет.То есть, ходит в кафе.

Возникнув в концеXVII века с растущей модой на чае- икофепитие, пережив Век Просвещения сего знаменитыми местами общего сбораГероев Века Разума, обогатившись уже вромантическую эпоху неслабым ассортиментомнапитков, от абсента до аперитивов идижестивов, кафе в XX веке вышли напередовую всяческой словесности; здесьформировались задиристые авангарды инадежные арьергарды, основывалиськлассические в будущем модернистскиеиздания и забытые на следующий деньконсервативные газеты, заключалисьоборонительные и наступательные союзы,вспыхивали дружбы, любви и ненависти,здесь обсуждалибытие-и-ничто-миф-о-сизифе-удовольствие-от-текста-смерть-автора-общество-спектакляи прочее, и прочее, и прочее, что сейчасизучают в университетах и о чем пишутсотни книг, одна скучнее другой.

Литературные кафе стали не только важнойглавой в истории искусства и литературы,сегодня это туристический аттракцион:зайдешь на Монпарнасе в «Ля Куполь»,спросишь чашку бесстыдно дорогогоскверного кофе, закинешь ногу за ногу,достанешь айпэд и чувствуешь себя разоми Сартром, и его бобром. Собственно, длятаких вот случаев – реальных и воображаемых– сайт Online College опубликовал свой собственный перечень 15 самыхзнаменитых литературных кафе мира.

Каки все такого рода начинания, оно (и совсемне беспочвенно) кажется совершеннодурацким – чего стоит только номертретий списка: «В ”Литературном кафе”Санкт-Петербурга, возможно, приятнопроводили время многие главные русскиеписатели, включая Чернышевского иДостоевского; говорят, это было последнеекафе, которое поэт Александр Пушкинпосетил перед тем, как погиб на дуэли».От названия заведения идет ссылка насайт некоего путешественника-эпикура,где он делится своими впечатлениями отсъеденного здесь 16.06.2007 (в компаниинекоей Линды) ланча: блины с краснойикрой, котлеты с рисом, все ок, фотографииблюд прилагаются. В тексте упомянут иманекен, изображающий неудачливогостихотворца-дуэлянта, а также живаямузыка (пианист и скрипач), котораяуслаждала слух ланчующих.

Можно пойтиеще дальше, уже по другой ссылке и выйтина англоязычный сайт самого«Литературного кафе», где жаждущийкультуры путешественник прочтетследующее: «Многие знаменитые русскиеписатели, такие как Крылов, Белинский,Достоевский, Салтыков-Щедрин, Чернышевскийи другие, сочиняли сюжеты, попивая здеськофе и поедая плюшки». Какая мирнаякартина, не правда ли? Как многое мыпоймем, открыв для себя, что сюжет «Чтоделать?» сочинен не в мрачной сыройПетропавловке, а здесь – в компаниитаких жизнерадостных любителей кофе ивыпечки, как Салтыков-Щедрин и Достоевский…

Дело,конечно, не в нахрапистом бодрячестве(а иногда и невежестве) рекламы, а внаивном убеждении, что писательскоедело есть приятное времяпрепровождение:посидел, помарал бумагу, откушал кофею,либо чего иного, мило побеседовал сдрузьями и подругами жизни – и вот, натебе: и «Господа Головлевы», и «По комзвонит колокол», и даже «Тошнота». Да-да,многие слышали, что сочинительство естьодно из самых тяжких, неприятных,мучительных (и часто бессмысленных)занятий рода человеческого. Чтоодиночество, паранойя, бедность,алкоголизм, печальный промискуитетесть удел писателя, что слава ждет совсемнемногих, деньги – еще более редких; ктому же, и те, и другая чаще всего приходятне вовремя, а последствия их появленияскорее всего катастрофичны.

Писательство– психологическая тюрьма, ментальнаяодиночная клетка, всегда безвыигрышнаявойна. Оттого литераторы (по крайнеймере, многие из них) так любят всяческиеразвлечения и отвлечения – но тольконе те, что уведут их далеко от ихсобственного унылого занятия. Не писать,так пить с коллегами, злословить поповоду их сочинений, заводить романы стакими же, как и сам, сочинителямироманов, искать «настоящую жизнь» там,куда, по странному совпадению, самходишь, даже пытаться работать, гдеостальные отдыхают, чиркать карандашомпо блокноту в местах, где пишут толькосчета за потребленное. Круг замыкается– и выхода из него (почти) нет.

Такчто списки самых знаменитых литературныхкафе создавать надо, но только совсемв другом контексте. Следует называтьих местами скорби, печали, мучений, какработные дома, тюрьмы и каторга. Вешатьмемориальные таблички, но не торжествующие,а сочувствующие: мол, здесь, в кафе«Ротонда» молодой американский писательЭрнест Хэмингуэй начал разрушать своюпечень, болезнь которой довела егоменьше, чем через сорок лет, до самоубийства.Прохожий, выпей свой айс-ти в память оего циррозе.