О нас
Коллекция
Для исследователей
Рассылка
Наш Telegram
Рассылка
О нас
Исследователям
Коллекция
Проект "Kronika"
О нас
Коллекция
Для исследователей
Рассылка
Наш Telegram
Дата
13.10.2011
Автор
Катерина Павлюченко
Источник
Openspace
Сохранённая копия
Internet Archive
Оригинал материала

Люк Персеваль на «Балтдоме»

Один из самых важных режиссеров Европы рассказал, как он реформировал театр Фландрии и почему занялся йогой

© Предоставлено пресс-службой театра-фестиваля «Балтийский дом» Люк Персеваль на XXI фестивале «Балтийский дом» Перейти в фотогалерею материала › Всего фото: 6 В рамках XXI фестиваля «Балтийский дом» в Петербург заехал режиссер Люк Персеваль. Без спектакля. «С пустыми руками» — так называлась его лекция, которую он прочел всем желающим познакомиться с ним ближе. Скорее, впрочем, это была не лекция, а рассказ о себе, о том, как он пришел в режиссуру, откуда берет силы, чтобы сочинять. Из деталей, из остроумных ремарок, из мудрого и ненавязчивого повествования нарисовалась картина целой жизни.

Мои родители и родители моих родителей занимались традиционным корабельным делом, фрахтом. Поэтому большую часть своего детства я провел на кораблях, которые, например, возили из Конго древесину в Германию. А из Германии потом переправляли металл в Бельгию. В общем, я совсем не из художественной семьи. Мои родители много читали, но у них совершенно не было времени для того, чтобы ходить в кино или театр: они постоянно находились в море. Впечатление от медленности воды — это то, что осталось во мне с того времени, и то, что оказывает огромное влияние на мою работу.

© Предоставлено пресс-службой театра-фестиваля «Балтийский дом» Люк Персеваль на XXI фестивале «Балтийский дом» В один прекрасный день корабль затонул, мама забеременела, и мы были вынуждены осесть на суше, где отец нашел себе работу. Моя мама писала тогда стихи, и это было моим первым соприкосновением с миром литературы, поэзии. Мама учила меня декламировать стихи. Вот тогда я впервые соприкоснулся с чем-то театральным.

Читать текст полностью Во время моего первого посещения театра меня восхитили сразу два момента. До сих пор я никогда не видел, как настоящие живые люди в зале смотрят на настоящих живых людей на сцене. Раньше я только кино смотрел… И второе, что бросилось мне в глаза: в спектаклях этого фламандского театра я видел только имитацию. «Смерть коммивояжера» была копией каких-то бродвейских спектаклей, если там ставился Чехов, все ставилось по Станиславскому, если Расин — то, соответственно, копировался «Комеди Франсез». У нас во Фландрии были только копии, ничего своего, аутентичного. К тому же текст, который звучал, звучал на голландском языке. Это были переводы голландских академиков. А голландский и фламандский языки ведь различаются. В принципе, это один и тот же язык, но между ними есть разница, как между английским и ирландским английским. Мелодия, строение фраз; душа у фламандского совсем другая. В результате публика в зале чувствовала очень сильное отчуждение от того, что звучало со сцены. Доходило до смешного. Когда я уже был актером этого театра, мы как-то ставили «Мамашу Кураж» Брехта. Я играл одного из персонажей. А у режиссера был всегда при себе альбом фотографий со спектакля самого драматурга. И он с ним все время сверялся и говорил нам: «Не-не, ты должен стоять здесь немного правее, вот, видишь, как у Брехта?» — и тыкал пальцем в альбом. Так происходило у нас еще в 1980-х годах, в то время как уже вовсю шел Авиньонский фестиваль, когда театральная жизнь Европы определялась такими именами, как Питер Брук, Райнер Вернер Фассбиндер, Петер Цадек… Я понял, что пора уходить. В 1984 году, после пяти лет работы в качестве актера, я покинул Национальный театр Бельгии и без всякой поддержки, без всяких средств, с несколькими моими друзьями собрал команду, которую мы назвали «Компания синего понедельника». Так во Фландрии называют новичков («синий понедельник» — устойчивое выражение, что-то вроде «зеленые» по-русски, обозначение чего-то юного и нового. — К.П.). Мы отлично понимали, чего не хотим. А вот чего хотим — понятия не имели. Мы начали пытаться с помощью различных импровизационных техник адаптировать классические произведения. Первыми нашими постановками были «Дон Кихот» и «Отелло». В 1980-е годы нас стали называть диссидентами фламандского театра, в результате чего мы стали любимцами публики. Это привело к тому, что через несколько лет мы даже получили государственную поддержку. © Предоставлено пресс-службой театра-фестиваля «Балтийский дом» Люк Персеваль на XXI фестивале «Балтийский дом» Сейчас, когда я оглядываюсь на то время, я задаю себе вопрос: «А что, собственно, новаторского там было?» Я ничего такого там не вижу теперь. Тогда у нас главным было стремление к максимальной реализации актера, его художественных способностей, к тому, чтобы показать его как человека, со всеми его достоинствами и недостатками. Я тогда был убежден и сейчас убежден, что зритель идет в театр не ради режиссера, а ради актеров. В этом заключается его глубинное стремление узнать самого себя в человеке на сцене, почувствовать связь с ним, сопереживание, пережить катарсис вместе с ним. После 14 лет успешного существования группы «Синий понедельник» у меня наступила новая фаза: осознания, что я делаю в театре и для чего. У нас было очень мало денег на наши постановки, и поэтому мы были вынуждены постоянно выдавать успешные спектакли. У нас не было права на ошибку, иначе бы мы прекратили свое существование. Работы было много, она была настолько напряженной, что однажды я, сидя в ресторане, так задумался, что очнулся, только когда упал головой в тарелку с супом. В тот момент мы работали над Шекспиром… Сразу над несколькими пьесами… Это был двенадцатичасовой спектакль. Он был запланирован как финальный спектакль нашей группы «Синий понедельник», после которого я должен был стать художественным руководителем Национального театра в Антверпене. Театра, который я покинул четырнадцатью годами раньше. Когда я очнулся, рядом со мной стоял врач. Он спросил меня: «Что с вами? Как вы до этого дошли?» Попросил описать ему мой день, режим питания, сна… Я ему ответил: «Утром встаю, пью кофе, ничего не ем, курю, ничего не ем, потом опять пью кофе, иду на репетицию, весь день ем только сладости, потом вечером я иду на спектакль, пью кофе, курю, вечером я прихожу домой, ем я слишком поздно и слишком жирно». Врач посмотрел на меня и сказал, что если я еще пару лет буду жить так же, то окажусь в инвалидном кресле. Ничего удивительного в моем физическом истощении для меня лично не было. Все эти четырнадцать лет я был в своем маленьком театре и режиссером, и менеджером, и пиарщиком, и осветителем, делал все… и вот я достиг такого предела, когда мое тело сказало: «Стоп. Дальше так продолжаться не может». © Предоставлено пресс-службой театра-фестиваля «Балтийский дом» Люк Персеваль на XXI фестивале «Балтийский дом» Свою работу на должности художественного руководителя Национального театра я начал с того, что стал читать книги о правильном питании. Еще врач мне велел заниматься спортом. Но каким спортом заниматься режиссеру? Он всегда в одиночестве. Даже если я захочу поиграть в футбол, время у меня будет тогда, когда все остальные люди работают. Когда другие играют в футбол — я работаю. И только один вид спорта мне подошел: йога. Ею я могу заниматься в одиночестве в любое удобное для меня время. Это увлечение привело к тому, что теперь я даже преподаю йогу. Так что если с театром вдруг не заладится, я буду этим зарабатывать на жизнь. Я много думал, пока работал над Шекспиром, что же такого он спрятал в своих пьесах?.. Что он хотел сказать? И тут пересеклись мои пути по части йоги с театром. Я узнал, что британские буддисты считают Шекспира бодхисатвой. Кто такой бодхисатва? Человек, через которого может реализовываться Будда. И действительно, когда читаешь Шекспира, замечаешь, что все его герои борются за свое существование и сходят с ума от этой своей борьбы. Как Макбет, как Ричард Второй, Ричард Третий, как король Лир, как и Гамлет… В этом и заключается духовное измерение Шекспира: его главные герои приходят к тому, что задают себе вопрос: «Зачем все это было нужно? Ведь все бессмысленно…» Макбет говорит, что нет ничего, кроме того, что есть. «Жизнь — ускользающая тень», она ничего не значит. Эта идея пустоты, ничто, является центральной во многих произведениях Шекспира. А это абсолютно буддистская тема. И вообще, вся классическая литература повторяет эту идею пустоты и бессмысленности жизни, как мантру: от «Орестеи» до Беккета. Я вообще удивляюсь, что до сих пор существует театр, такая старомодная форма искусства. И все равно люди продолжают приходить в театр, видеть{-tsr-} людей на сцене и задавать вопросы, на которые нет ответов. Как Гамлет задавал… Наверное, духовный смысл театра и есть в признании этого незнания, непонимания. В принятие бессмысленности. Но только не в европейском ее понимании, а в восточном. Бессмысленность для буддистов схожа со взглядом на облака. Облака — преходящие явления. Такой взгляд, принятие этой временности, преходящести дает позитивную силу, позитивное отношение к происходящему в данный момент. Все это я понял после того физического срыва. Тот болезненный слом не только улучшил мое питание — он спас мою жизнь, потому что дал мне новую перспективу, а вместе с этим и новые силы для работы. С тех пор театр стал для меня чем-то большим, чем просто способ заработка. Я люблю театр за то, что, только находясь в нем, я обладаю временем и возможностью понять, зачем мы живем, зачем вообще все это нужно…​

Ссылки