ПРЕИСПОДНЯЯ

В начале этой войны было много споров: случилась ли в беженских лагерях гуманитарная катастрофа? Перепалки доходили до оскорблений. Если кто изрекал: «Гуманитарная катастрофа есть», — его тут же обвиняли в отсутствии патриотизма. Теперь, когда срок войне почти год, можно констатировать: гуманитарная катастрофа осталась в лагерях как воспоминание о лучшей доле. Зато в нынешнем Грозном, куда из лагерей всеми силами гонят людей, — вот там сущий ад. Преисподняя.

Очень много мертвых глаз на живых лицах. Везде сумасшедшие или полусумасшедшие. Тьма бесхозного оружия. Повсюду мины. Перманентные взрывы. Отчаяние. Обреченность. Глухая безнадега в каждом слове грозненцев. Они уверены, что брошены всеми, что выжили совершенно случайно и это лишь отсрочка.

Двор

— А куда вас водят помыться?

— Почему вас не забирают родственники? Где они?

— Только обязательно скажите, что у меня все хорошо.

— Ни в коем случае. Он расстроится. А он большой руководитель, все время на работе, поэтому не может за мной приехать.

В двух шагах — знаменитая Минутка, бывшая центральная грозненская площадь, превращенная в полигон. Часами люди в очереди за тем, чего нет. Они опускают на веревке ведро в технический колодец, куда сливается все, что в принципе может еще сливаться в такую жару, кое-как там отстаивается и потом используется как вода.

Неожиданно Клавдия Васильевна ожесточается: «Да замолчи ж ты, Володя! Надоел! Хватит выть!»

Сумасшедший? Да. Владимир Георгиевич навсегда забыл, что вертолеты — не мухи. Бывший электрик Смола сходил с ума постепенно начиная с 15 января 2000 года — в этот день было прямое попадание в его третий подъезд. Он остался жив, а вот мать Володи завалило вместе с двумя ее подружками-бабушками. С тех пор Володя живет на этом братском холме.

— Вы не подумайте, до этой войны наш Володя был совсем нормальным, — это говорит Марьям Барзаева из 55-го дома по улице Ленина. — Пойдемте, помянем тетю Амину, тетю Катю, тетю Розу.

Вот и он. Юрий Николаевич Козеродов. Опухший от голода человек неопределяемого возраста и почти неясного пола, если бы не паспорт, который он несет перед собой уже раскрытым, — привычка каждого, кто тут хотел остаться живым. Чтобы не сойти с ума, в начале осады Грозного Юрий Николаевич придумал себе сказку, что охраняет грозненский «Макдоналдс».

— Вон, — Юрий показывает рукой на дверь. Он даже не спускался в подвалы, сидел и охранял выбранную им дверь. Дверь осталась, но теперь она никуда не ведет. Зато Юра — еще один дворовый сумасшедший.

— Юра, у вас родные есть?

— А у вас, Володя?

— А у вас, Зина?

Только один грозненский двор. Единственный. Наугад завернула. Случайно. Двор, ради спокойствия которого и началась «контртеррористическая операция».

Завод

— Я хочу варить сталь. Как делал это двадцать пять лет подряд. Передайте это Москве. Я не бандит. Я больше ничего не хочу, кроме как когда-нибудь опять варить сталь. И уставшим возвращаться домой.

Сегодня по заводу дежурит как раз Саид. Вместе с двумя веселыми старичками — Меди Сайдаевым и Селимом Токаевым, токарем и фрезеровщиком. У каждого по 50 лет стажа на «Красном молоте».

Саид показывает график, из которого следует, что 80 рабочих из прежних пяти тысяч каждый день начиная с 3 апреля выходят сторожить от мародеров то, что осталось от 11 цехов, еще прошлым летом выпускавших тяжелое нефтепромысловое оборудование. На улицу Стахановцев в Ленинском районе, где находится «Красный молот», боевики пришли 1 ноября, рабочие разошлись по подвалам, а по цехам несколько месяцев военные лупили бомбами. Результат понятен.

— Нет, конечно. Никому ничего не надо. — Саид кипятится. — Завод принадлежит Москве, но оттуда носа не кажут. Мы сами требовали: скажите да или нет. Бесполезно. Ноль внимания. Наверху только делят власть и деньги на восстановление. А мы хотим ясного ближайшего будущего. Пока же впечатление такое, что власти не понимают главного: без рабочих мест Чечню не спасти. Завод должен работать — это лучшее лекарство от бандитизма.

У литейщика Саида походка настоящего рабочего: гордая, крепкая, вразвалку, какой ее изображали в советских фильмах про добрый и сильный класс пролетариат. Каждое утро он обходит остовы всех одиннадцати цехов. Но первым делом все-таки идет в родной, сталелитейный — сердце завода.

— Зачем? Вас кто-то просил об этом?

История с «Красным молотом» тоже типичная. В Грозном сейчас не восстанавливается НИЧЕГО! Абсолютно. Город замер в разрухе. А все московские разговоры о восстановлении — не более как грандиозный, в масштабах страны, пиар. Воображаемая реальность, не данная никому в ощущениях. «Работы идут», — ублажают страну по телевизору... А их нет! Или же происходят только в тех объемах, которые необходимы для проведения телесъемки, которая убедила бы «кого следует» в Москве, что «все путем»... И никак иначе!

Но вот они, те трибуны. А вот они — мы вместе с бывшим прорабом Магомедом Хамбиевым, который сегодня, как все, побирается по Грозному:

Сейчас трудно представить, что стадион недавно подвергался ремонту. Скорее — набегу. После парада его разобрали на стройматериалы те жители Грозного, которые в отсутствие какой-либо посторонней помощи пытаются сами восстановить свои жилища к зиме. Прораб Магомед — один из них. В его ведре железяки, втулки, кронштейны, гайки. Он их наворовал там, куда ввинчивал. Сила воздействия всегда равна силе противодействия. Как вы к нам, так и мы к вам.

Больница

9-я — единственная скоропомощная больница в Грозном. Это место, куда привозят или спасать, или умирать. Все экстренные случаи — тут. И аппендицит, и ножевое ранение в сердце. Однако основной контингент — люди, подорвавшиеся на минах. Ни дня без ампутаций, поскольку главный бич города — противопехотные мины — раскиданы повсюду и появляются сегодня там, где вчера их еще не было. 41 ампутация только за июнь, не считая погибших. 17-летний Ильяс Талхадов из палаты № 3 подорвался, едучи за сеном в колхоз «60 лет Октября», на том маршруте, по которому двигался накануне вечером. Шестерых соседей, ехавших с ним, разорвало на куски. У Ильяса разворочены тазобедренные суставы и переломаны ноги. Для него свет клином — 9-я больница. Но тут сегодня нет ничего, кроме врачебных рук и душ. Ничего, что отличает больницу начала XXI века от сельской амбулатории конца XIX. Из современного оборудования — только рентген, работающий через сутки из-за малой мощности и старости.

— Но тут моя родина, и я все бросил. А что я могу предложить людям, которые каждый день рвутся на минах? Больница не работает, а существует, — говорит Салман Альбертович. — Часто бывает так: привозят человека с оторванными ногами, надо срочно ампутировать, чтобы не умер, я приношу аккумулятор из своей машины, подсоединяю к рентгеновскому аппарату — делаем снимок. И только потом оперируем... Когда у родственников нет денег купить солярку, я опять беру свой аккумулятор, подсоединяю к своей автолампе и режу. Мне стыдно...

— Да, — отвечает доктор, человек с руками пианиста и повадками потомственного барина. — Подарили три операционных стола. Могу свидетельствовать: они такого старого образца, что ни одна уважающая себя больница в России их просто не возьмет сегодня.

P.S.
За помощь в подготовке материала редакция благодарит бойцов Архангельского ОМОНа Дмитрия Макеева, Александра Сухарева и Петра Валейкина, а также руководителя аппарата временной администрации Чечни Аюба Тарамова

Анна ПОЛИТКОВСКАЯ

27.07.2000