Онкология очень устала

О профессиональном выгорании врачей и человеческой боли пациентов

Хирург-онколог областного онкодиспансера Томска жевал «резинку». Сидел в кабинете, вел прием, слушал меня и жевал. Я – человек старорежимный, воспитанный беспощадно правильными советскими учителями. С детства уверена: хуже «жвачки» только прилюдное ковыряние в носу.

«Резинка» – мелочь, но как-то сразу отчетливо понимаешь: ты в этом кабинете никто, и звать тебя никак.

«Тебя» ? это меня, словами Марины Цветаевой: «Меня, такой живой и настоящей//На ласковой земле!».

Меня, перенесшую летом 2012 года тяжелую операцию по удалению раковой опухоли второй стадии, затем «химию», облысение, восстановление...

Я не в претензии лично к врачу и в целом к онкодиспансеру. Просто хочу поговорить о системе, выжигающей и врачей-онкологов, и их больных. Может, что-то совместно удастся поправить?

Пустые глаза

- Они нас ненавидят, - сказал мне однажды человек, поумнее и постарше меня, – Ненавидят, потому что мы таскаемся к ним каждый день, жалуемся на болячки, а выздороветь не можем. Или не хотим… Неужели не замечала?
Не замечала. Наверное, мало общалась с медицинской системой. А тут поневоле пришлось.

...И вот сижу напротив онколога. Гляжу, как молодой человек двигает челюстями, пытаюсь спокойно разговаривать. Задаю вопросы, высказываю обоснованные претензии. Доктор отрывается, наконец, от своего занятия:- А я виноват? Виноват, что у меня медсестра тупая и зарплата маленькая?!Он не кричит. Не спрашивает. Не оправдывается – упаси боже! Просто обозначает положение вещей и свое отношение к ним. Я могу сейчас делать что угодно: жаловаться, скандалить, грозить пойти к главврачу, стучать кулаком по столу, даже плакать.

Ну, буду еще одной онкологической истеричкой на его приеме, только и всего…Что зарплата у него на уровне почти в два раза выше среднеобластной ? а это 27 тысяч ? я узнала позднее.

«Больше пули не дадут»

Но у него пустые холодные глаза. Такими исторических фильмах часто изображают хирургов военно-полевых госпиталей. Но там по сюжету – война, ежедневная смерть, адская, безнадежная усталость. А здесь, в моей реальности – относительный мир, чистенький онкодиспансер, покорная очередь за дверью, состоящая, в основном, из пожилых людей.

И тут до меня «доходит». Мгновенная, жутковатая догадка: это ведь не я, а вот этот человек в белом халате способен сейчас на самые резкие поступки. Ему же безразлично в том числе и собственное начальство. Он главному своему врачу «выдаст» про медсестру и деньги. Так же, как мне - в лоб, не меняя интонации.
Потому что здесь, в его кабинете, проходит черта. Она называется: «Дальше фронта - не пошлют, больше пули – не дадут».

Ведь хуже бесконечного приема онкобольных ничего нет. Почти половина очереди – безнадежные. И однажды от этого врач либо «слетает с катушек», либо выгорает дотла. Либо все одновременно.

Мне повезло

Мне повезло. Полтора года назад врачи поймали мой рак на операбельной стадии. Повезло, что случилось это в НИИ онкологии Томска (федерального подчинения научный институт - с мировым именем!). И меня сразу взяли на обследование и лечение.

Повезло, что попала в руки к замечательному хирургу Евгению Юрьевичу Гарбукову. Он убрал опухоль. И еще не пожалел усилий и времени уговорить меня «сохранить красоту» - провести вторую, уже восстановительную операцию. Повезло, что послушалась его, а не соседок по палате:

- Ира, ну зачем тебе? Вторая операция, такой риск! И ведь организм будет после «химии» насквозь отравленный. Смотри, как бы хуже не было! Тут до тебя, прямо на твоей койке, лежала молодая женщина. Так вот у нее после этой операции…

Но я решилась – и все получилось хорошо.

«А пройти надо...»

Сегодня, несмотря на россыпь позитивных, в общем-то, воспоминаний, я с трудом захожу в НИИ онкологии.
Здесь есть место, способное психологически высосать любого, самого несгибаемого и стрессоустойчивого человека.

Первый этаж. Очередь на обследования. Толпа людей. Стульев не хватает, многие стоят вдоль стенки.

Кто-то уже все про себя знает и пришел забрать направления. Кто-то попал впервые, мучается неизвестностью. Кто-то дифференцирует диагноз. Здесь не болтают, не ругаются, не листают журналы, чтобы скоротать время. Здесь только ждут.Иногда очередь слегка сдвигается, чтобы пропустить людей, выходящих из кабинета химиотерапии. Их пергаментную бледность не спутаешь ни с какой другой. Некоторые в париках – значит, «химия» не первая. (Волосы выпадают на 16-й день после начала лечения).

Я отвожу взгляд. Слишком хорошо знаю – не мозгом, а кишками и кожей, - что начнется с ними через несколько часов. Да вся очередь знает. Ну, или почти вся.

Однажды медсестра химиокабинета сказала мне: «А что вы хотите? Людей и месяцы спустя наизнанку выворачивает от одного вида «системы». А пройти надо…».

Безумие формализма

Так что в глубине души я даже обрадовалась, когда узнала, что наблюдаться и периодически обследоваться после операций мне предстоит не в НИИ, а в областном онкодиспансере. Разнообразие!
Но ? увы мне...

Сюрпризы начались прямо с регистратуры онкодиспансера. Оказалось, чтобы встать на учет и попасть на прием к врачу, одной выписки из истории болезни и рекомендации «наблюдаться у онколога по месту жительства» - мало. Надо еще принести направление от участкового терапевта. Такой вот «крюк» между хирургом НИИ и хирургом онкодиспансера.

- А если не принесете направление, - строго сказала девушка в окошечке регистратуры, - не попадете на прием!
Очевидно, не мне первой пришла в голову мысль «забить» на посещение терапевта.

По полису ОМС устанавливаю: приписана к поликлинике №2. Еще одна регистратура, еще одна молоденькая девушка в окошечке: «Статталонов к терапевту на сегодня нет. Идите на прием, может, договоритесь…». Жду в очереди час. Уже в кабинете участкового узнаю, что я отношусь к другому отделению – на ул. Гагарина (поликлиника №2, оказывается, разбросана по городу).

- Вы поезжайте прямо сейчас, - женщине-участковому страшно неудобно, что приходится меня гонять, но ничего не поделаешь. – А если у вашего терапевта уже закончился прием, идите в доврачебный кабинет. Скажите:«Я – дама нежного возраста, дайте мне направление в диспансер. И вам дадут».

В регистратуре на Гагарина выясняется: терапевт моего участка принимает не здесь, а в амбулатории на ул. Тверская, 57. Но завтра. А в доврачебном кабинете врача нет, только медсестра. Она не уполномочена направления давать.

Моя улыбка, предназначенная девушкам в окошечке, становится кровожадной. Терапевт приняла меня в амбулатории на следующий день. Была очень недовольна тем, что я не записалась заранее.

- Я вам жаловаться не буду, - говорю. – Мне – только бумажку!
- Ну и что, - возразила доктор. – Я же пишу, время на вас трачу!

Направление к онкохирургу содержало шесть слов. На вопрос «А зачем оно?» терапиня посмотрела на меня долгим-долгим взглядом и ничего не сказала. Наверное, времени уже не было. И слов.

Позднее узнала, что в обязанностях врача - провести стандартный набор исследований, положенный онкобольным, и объяснить их сущность мне, пациенту. То есть на прием к онкологу я должна была явиться с ворохом анализов из поликлиники.

Направление к хирургу онкодиспансера я получила в пятницу. На следующий четверг. То есть в запасе три рабочих дня. За это время я должна встретиться с терапевтом поликлиники и пройти кучу обследований. Такое, думаю, за исключением экстренных случаев, даже в условиях стационара физически невозможно...

Неприкосновенный словарный запас

Итак, прием. Хирург онкодиспансера немногословен. Быстро смотрит, чуть дольше пишет.

- Вот вам направление на рентген. Пройдете сейчас. За остальными направлениями зайдете потом. Все. Оперативно!

Медсестра рентген-кабинета тоже слов зря не тратит. Включает маммограф:
- А почему я с левой стороны у вас ничего не вижу?
- Наверное, потому, что слева у меня стоит имплант.
- Так почему вы ничего не сказали?! - она в ужасе.

Этот ее ужас моментально перерастает в УЖАС.
- Но вы же меня не спросили, - отвечаю.
- Вы должны были знать, что маммографическое исследование вам проводить нельзя!!!
- Да, наверное, может, и должна. Но вы могли бы и напомнить. Я 24 часа в сутки про свою болезнь не думаю.

Прибежала врач:- Вы что? Русского языка не понимаете? Вам – нельзя! Вы представляете, что бы с нами (подчеркиваю - с ними!) было бы, если бы он… лопнул?
«Он» ? это имплант. А со мной что было бы? Никому не интересно?

Вспоминаю волшебные слова:
- Успокойтесь. Претензий не имею. Запомнила. Все же закончилось хорошо...

«Иди туда...»

Возвращаюсь за остальными направлениями. К онкохирургу уже выстроилась внушительная очередь. Прошу медсестру вынести мне бумаги. И тут же получаю их на руки. В одной - какое-то «остео» - дальше прочесть не могу – исследование. И моя фамилия.

Куда с этим направлением идти? Когда? К кому? Информации нет. Только моя собственная испорченная фантазия подсказывает – куда идти и как.Второе направление – УЗИ «ОБП и почек». Но я ведь жаловалась совсем на другое! Может, врач в суете перепутал органы? Или мне просто назначено стандартное обследование? Как бы узнать?

«Ломиться вне очереди» неохота. Прошу в регистратуре выдать мне новый талончик к своему онкохирургу. Пусть в другой день, спокойно, по-человечески объяснит, почему пожалел пару слов - напомнить про маммограф? Что за загадочное «остео» без адреса? Почему «УЗИ почек» - не ошибка ли? И где направление, которое я просила?

На все свои вопросы в назначенный день получаю доходчивый и лаконичный ответ доктора:- Я виноват, что у меня медсестра тупая и зарплата маленькая?- Сочувствую, - отвечаю. И выхожу из кабинета.

Слушаем внимательно

Заведующая амбулаторно-поликлиническим отделением онкодиспансера Лилия Рябова – прекрасный слушатель.

Внимательный и терпеливый. Да, я не первый человек, кто жалуется на этого врача. Нет, зарплату ему повысить администрация онкодиспансера не может. (В поликлинике, как я узнала, он получает около 30 тысяч рублей, плюс за ночные дежурства в стационаре).

И другую медсестру администрация онкодиспансера не может дать, эта – уже третья. Не срабатывается с ним медперсонал.

- В отпуск хочу его отправить, - задумчиво делится Лилия Михайловна. – Знаете, он ведь очень приличный хирург. И все время просится у меня в операционную. А кого я на приеме оставлю, если его отпущу?У меня же два, только два онкохирурга! Видели очередь? По тридцать человек ежедневно. Половина – тяжелая онкология. И контингент, у нас, извините, не тот, что вы видели в НИИ онкологии. Тем более в платном варианте. У них есть право выбора пациента. А мы обязаны принять всех.

Сын и пасынок

Будучи уже «дамой нежного возраста» да и в силу профессии, я давно наблюдаю за соседством НИИ онкологии и Томского онкодиспансера. И сужу со своей колокольни. Институт гораздо моложе. Но с его открытием произошла интересная вещь: старшее онкологическое учреждение, то есть диспансер, превратилось для медицинских чиновников области в нелюбимого пасынка.

Слишком жирно показалось иметь в Томске и федеральный НИИ, и хорошо оснащенный диспансер. И со временем наметился заметный перекос. Институт, развивая платные услуги (невероятно востребованные!) создал более или менее эффективную диагностическую машину. Своего рода конвейер, где каждый специалист внимательно, быстро, четко делает то, что нужно.

На этом фоне онкодиспансер, не имеющий достаточных финансовых вливаний, становился все беднее и беднее.

Больные, чутко улавливая разницу, ломились в НИИ. И тут уж – кому как повезет, институт ведь тоже не резиновый, к тому же должен обслуживать весь сибирский регион.

Доживем - увидим

В общем, мы все получили то, что получили. Осознав плачевное положение онкологической службы, власти взялись его поправлять. После многолетних разговоров пошли деньги. Отремонтировано здание диспансера. Значительно расширены площади. Ведется – и скоро будет закончено - строительство радиологического корпуса.

Уже закуплено современное диагностическое и лечебное оборудование для оснащения не только областного учреждения, но и периферии. Рак надо ловить на местах, в районах, – поняли, наконец-то… Думаю, мы уже где-то на пороге качественного технологического рывка. И кадровое обеспечение онкологической службы проведено согласно нормативам.

Но удастся ли измениться людям, день за днем, год за годом принимавшим запущенных онкобольных? Тем, кто знал и знает, КАК нужно помогать, но не имел и пока не имеет возможности? Кто не «сгорел» на работе, а «выгорел» на ней изнутри?Главный врач онкодиспансера Лев Кудяков уверен: как только у его специалистов появятся реальные инструменты для «борьбы за выживаемость» пациентов, отношение к ним станет другим. На слом старой психологии он отводит два года.

Что ж, доживем – увидим.

Ирина Астафьева