«Мемориал»*: «Мы еще поборемся»

Российская прокуратура 8 ноября обратилась в суды с просьбой ликвидировать сразу две организации, признанные иностранными агентами: историко-просветительское, благотворительное и правозащитное общество «Международный мемориал»* и правозащитный центр «Мемориал»*. (Обе эти организации признаны иностранными агентами). В исках указано, что организации нарушают законы Российской Федерации. В иске московской прокуратуры о ликвидации правозащитного центра «Мемориал»*, поданном в Мосгорсуд, утверждается, что в материалах центра «присутствуют лингвистические и психологические признаки оправдания деятельности» террористических и экстремистских организаций. Центр, заявили в прокуратуре, также игнорирует требования о маркировке «иноагент». За организации уже вступились российские и международные правозащитники и деятели культуры.

Мы поговорили с председателем Совета Правозащитного центра «Мемориал» * Александром Черкасовым. О том, что сейчас происходит с «Мемориалом»*, почему именно сейчас на них обратила внимание прокуратура и как государство реализует политику исторической памяти.

— Не все наши читатели знают, что случилось с «Мемориалом».* Расскажите, пожалуйста.

— Оно, на самом деле, не случилось, оно происходит все время. Сейчас новое действие. 8 ноября в Верховном суде состоится заседание по закрытию «Международного мемориала»*, это такая организация, которая объединяет «мемориальские группы». А 23 ноября в Мосгорсуде должно состояться пока предварительное заседание по закрытию правозащитного центра «Мемориала», которое занимается защитой прав человека не только в России, но и на всем постсоветском пространстве. То есть, прокуратура хочет нас наконец-то закрыть. Когда это началось? Можно начинать с начала «Мемориала»*, которое было тоже тяжелым. Можно начинать с истории закона об иностранных агентах. Можно начинать с того, как, собственно, начинался последний наезд. То, что возможно, уже видели и слышали, а картинка была замечательная – наручники на дверях московского офиса «Мемориала»*. Это было 14 октября. Вроде бы внезапный налет общественности, возмущенной показом «Гарет Джонс» - фильма о западном журналисте, который поведал миру о Голодоморе на Украине в 30-х годах. Фильм был снят польским режиссером. По нынешним временам все очень вкусно: и западный журналист, и Голодомор, и Украина, и Польша. Ущемленная общественность ворвалась в «Мемориал» и выскочила на сцену во время демонстрации фильма. Причем фильм показывался по соглашению, подписанному, как посольством Польши, так и МИДом России. И вот они повыражали свое возмущение, и когда заученные слова кончились, они убежали. По нашему вызову появилась полиция и сказала: так, у вас тут место происшествия. И поскольку место происшествия – весь ваш офис, извольте предоставить нам доступ ко всем помещениям, компьютерам и бумагам. Тогда эту ситуацию удалось разрулить. Местный следователь изъял только один сервер с видеокамер наблюдения. Последние два часа. А дальше выяснится, что это не просто налет. Не просто спонтанное действие. Потому что на тех самых видео выясняется, что пустили хунвейбинов к нам не просто так. Один из их сторонников спрятался у двери, чтобы обеспечить им вход. А вела эту колонну журналистка одного из федеральных каналов. Это есть на видео.

Все не просто так, и все не просто так с явлением полиции. На следующий день нам сказали: явитесь к нам для разборок. Но не по вашей жалобе, а по другой. Смотрим номер этой жалобы, и оказывается, она поступила туда часа за два до нашей. По которой, собственно, полиция и хотела изъять у нас все. Это была, возможно, как говорится, на их языке, спецоперация, оперативные мероприятия, которые они бездарно провалили. Проверка по этому делу идет. Но получить следы ужасных, непрощаемых преступлений перед богом, короной и спокойствием, они не получили. И тогда, после длинных выходных, после нерабочих дней, 8 ноября, две прокуратуры выдают два письма в адрес судов: Верховного и Московского городского. Мы вас будем закрывать. Во-первых, на каком основании, а во-вторых, откуда ноги растут?

Толпа неизвестных ворвалась в здание «Мемориала»*. Они попытались сорвать показ фильма Агнешки Холланд «Гарет Джонс» о журналисте, который первым рассказал о голодоморе в Украине в 1933 году

*Внесен в реестр НКО-«иноагентов»https://t.co/3QN5gFKPXr pic.twitter.com/Cm6KMO1eAr

— Новая Газета (@novaya_gazeta) October 14, 2021

— Что же случилось такого? Что государство взялось за вас здесь и сейчас?

— На самом деле ноги растут уже достаточно давно. Журналисты все время спрашивают: а почему сейчас? Все эти действия, что наших силовых и правоохранительных структур, что прошлого. Просто так ничего не делают. Если сейчас может создаться впечатление, что прокуратура вдруг что-то увидела ужасное, деяние «Мемориала»*, от которого хочет уберечь российскую общественность и государство, то это не так. Этому всему много времени. Нам достоверно известно, что еще летом началось движение во всяких верхних структурах. Был составлен некий план мероприятий, и он лег на стол высокому начальству. Это высокое начальство в своем кабинете как-то завизировало, запустило. А дальше было распоряжение разным структурам, которые это должны выполнять. Они выполняли. И это медленно докатилось где-то до нас, где-то докатилось до дружественной нам организации «ОВД-инфо»*, проверка по которой идет еще с лета. То есть, действия эти велись с лета, и сейчас привели к такому решению.

В основании жалоб, согласно которым нас нужно закрыть, лежит не только то, что мы какие-то вещи не маркировали пометкой «иностранный агент», но и даже были за это оштрафованы, не подавали вовремя какие-то бумаги и тоже были оштрафованы, и так далее. Там лежат другие бумаги. О том, что мы, оказывается, имеем признаки «оправдания терроризма и экстремизма». Так вот, эта страшная бумага была составлена в декабре 2020 года. Целый год прокуратура тихарила эту бумагу, и вместо того, чтобы спасать отечество, держала ее под сукном. А сейчас, когда нужно было что-то положить в дело, они ее положили. То есть, это все результат не наших действий, а действий наших властей против нас на протяжении многих лет.

на фото Александр Черкасов

— С чем вы связываете причины атаки на «Мемориал»*.

— Очевидно, что мы решительно не вписываемся в нынешнюю картину мира. Из нее нас пытались выдавливать уже давно. Или брать под контроль, или выдавливать. Все путинское правление так или иначе было связано с давлением на гражданское общество. Его поначалу пытались построить. 20 лет назад, в 2001 году был проведен гражданский форум, который можно было назвать такой попыткой выстраивания корпорации гражданского общества в рамках общего корпоративного государства. Есть гражданские организации, от них есть представительства, от них есть соответствующие ходатайства к власти. А больше никто и ни с кем не может общаться, кроме как от этих выбранных. Тогда это не получилось. Давление продолжалось. И с 2012 года давление продолжилось при помощи «закона об иностранных агентах». Согласно этому закону вводилось понятие «неправительственной организации–иноагента». Которая занимается политической деятельностью, получает зарубежные деньги и действует в интересах, как говорится в словарях, «принципала». Надо сказать, что и то, и другое было враньем. Во-первых, никогда, когда использовался этот закон, не доказывалось действие в интересах внешних структур. В этом и отличие от аналогичного закона в Америке – о регистрации иностранных агентов, к которым апеллируют наши законодатели. Есть иностранное финансирование – значит тебе могут вменить агента. И даже не иностранное, вот замечательный фонд «Династия», которым владел филантроп Зимин, был признан иностранным агентом потому что Зимин со своих счетов на свои счета деньги перекладывал. И какие-то счета у него были зарубежными. Недавно движение «Голос» признали иностранным агентом, потому что им пришли деньги от гражданина Армении. Понятно, что по деньгам сюда любого можно вписать. А с политической деятельностью еще лучше. Обычно политическая деятельность – это что? Участие в выборах либо деятельность в политической партии. Остальное – неполитическая общественная деятельность. Но в рамках общей подмены понятий последних двух десятилетий у нас и это под подозрением. Если помните, у нас была контр-террористическая операция и законодательство о борьбе с терроризмом в качестве состава преступления содержит много из того, что по уму можно было отнести к экстремистским преступлениям. Соответственно, антиэкстремистское законодательство у нас криминализует многое из того, что можно было считать инструментарием обычных оппозиционных партий в их политической борьбе. Поэтому в политическую деятельность у нас было введено все то, что является неполитической общественной деятельностью. То есть, любое высказывание в адрес власти или общества есть политическая деятельность. Ну и соответственно, за любое высказывание можно вписать в иноагенты, если у тебя еще и найдут или припишут иностранные деньги.

Надо сказать, что поначалу этот закон вводился как бы для информирования граждан. Они, мол, должны знать, с кем общаются. И, соответственно, маркируйте всю свою продукцию тем, что вы агенты. И давайте нам отчетность. Кроме того, нам вменили, чтобы мы сдавали отчет не раз в год, а четыре раза. Что касается маркировки, то сначала никто добровольно не маркировал. Потом начали штрафовать, потом начали требовать маркировки сайта под угрозой закрытия организации. Все это по нарастающей шло и сопровождалось ограничением возможности работы. Запрещают мониторить выборы, участвовать в ОНК, вести просветительскую работу. Ну и штрафы. Штрафы, штрафы. В 2019 году нам прилетело штрафов на пять с лишним миллионов рублей. Прежде всего по жалобам ФСБ Ингушетии, что какие-то мемы в соцсетях не были маркированы. Но извините, в 2016 году, когда нам черную метку прислали, маркируйтесь или закроем, от нас требовали только маркировать сайт. Но не соцсети. Это дополнительное требование, за несоблюдение которого взяли немалые деньги. Которых у нас и не было. Нам собрали люди деньги на штрафы и возможность продолжать свою работу. И, собственно, все это и является для прокуратуры основанием для закрытия. Но закрытие – это крайняя мера в отношении общественной организации, которая применяется за тяжкие нарушения закона. То есть, за такие, которые невозможно исправить. Немаркировку можно исправить, отчетность можно дослать. И за это не закрывают. Однако Международному Мемориалу, кроме этих старых штрафов 2018 – 2019 годов, Генпрокуратура ничего не вменяет, а сразу требует закрыть.

А с нами, с правозащитным центром, ситуация интереснее. Потому что нам вменяют еще и «Оправдание экстремизма и терроризма».

— Какие ваши юридические действия сейчас?

— Мы же, как пчелки. Во-первых, работаем, во-вторых, у нас есть жало. И мы все обжалуем. Разумеется, наши юристы готовят возражения суду. Потому что там есть, что обжаловать. Кроме всего того, что прокуратура на нас наскребла, есть ведь чудная экспертиза, в которой говорится об оправдании терроризма. Дело в том, что эта экспертиза подготовлена «Центром социокультурных экспертиз», который уже ранее был прославлен деятельностью на этом поприще. Они готовили экспертизу по делу Pussy Riot, экспертизу по делу Юрия Дмитриева. Они же готовили экспертизу по признанию экстремистской организацией Свидетелей Иеговы. И тут обращусь к бумагам. «Центр социокультурных экспертиз» не думал, что кто-то будет читать их опусы, Свидетелей Иеговы назвали угрожающими российской безопасности почему? Потому что они угрожают территориальной целостности Российской Федерации. Оказывается, они верят в конец света. Когда случится конец света, случится общая дестабилизация, и нарушатся границы РФ. Я допускаю, что Свидетели Иеговы в это могут верить. Но не думаю, что они обратили в своих экспертов прокуроров или судей, которые на этом основании вынесли решение. Кроме того, Свидетели Иеговы призывают к геноциду и нарушению прав человека, потому что они верят в библейское предание о Содоме и Гоморре, которые уничтожили небесным огнем. Таким образом, они оправдывают геноцид. Вот такого рода документы раньше выдавала эта контора. Сейчас наши коллеги-эксперты готовят ответ по этой экспертизе. И скоро мы это блюдо представим. Потому что там же немало странных утверждений.

Почему эти утверждения странные? Почему мы никого не оправдываем? И за что нас пытаются закрыть? За списки современных политзаключенных. За справки по отдельным политзаключенным. Эти списки «Мемориал»* ведет с 2008 года. Очевидно, что для наших властей политические репрессии как элемент управления страной уже достаточно привычная вещь. И мы это мониторим, мы это публикуем. Недавно, 30 октября, мы опубликовали список из 420 человек. Это число сопоставимо с позднебрежневскими временами. Именно тут нас и уличают, что мы вносим туда членов движения «Хизб ут-Тахрир», которые признаны террористами, Свидетелей Иеговы, и других подобным. И, выражая сомнения в приговорах по этим делам, мы оправдываем терроризм и экстремизм. Это неправда. В каждой нашей справке отдельно указывается, что признание политзэком не означает одобрения высказываний или действий этого человека. И вообще говоря, никакие законы, ни российские, ни международные пакты, подписанные Россией, не мешают сомневаться в решении судов. Не исполнять решения судов мы не призываем, нигде и никогда. А сомневаться можно. Например, любое решение может быть обжаловано в вышестоящие инстанции, вплоть до Страсбургского суда. И такое право на высказывание мнения гарантировано Конституцией. Но это самое сомнение и высказывание нам инкриминируют как высказывание. Если это пройдет в суде, то тогда выяснится, что самое абсурдное решение будет признано истиной. В которой сомневаться нельзя.

— Если дело доведут до конца, чего очень не хочется, что будет с проектами «Мемориала»*?

— Сейчас идет много проектов. Если говорить о работе правозащитного центра, то это работа в горячих точках, зонах конфликтных ситуаций. Это работа с беженцами, большую работу помощи беженцам вела и ведет Светлана Ганушкина. Это работа по составлению списков политзаключенных. И помощи тем, кого преследуют по политическим мотивам. Это и подача жалоб в Европейский суд по правам человека. Список можно продолжать. Международный Мемориал ведет огромную историко-просветительскую работу. Об одном точно известно в Сибири – историческом конкурсе для школьников «Человек в истории России. 20 век». Он проходил больше 20 лет. Тысячи работ от школьников приходили прежде всего не из столиц, а из малых городов и сел. История семьи, история села, история храма. Когда с живой тканью истории, а не с пропагандистскими штампами дети соприкасаются. Когда они учатся работать по вполне себе взрослым и научным критериям, то история для них предстает совершенно иначе. Это и есть посвящение в граждане. Каждый год мы награждали сорок работ победителей. Разумеется, сейчас, с началом запрета просветительской деятельности, и попыткой запрета нас как таковых, и с тем давлением, которое оказывают на учителей и учеников, это делать сложно.

Это большая выставочная работа. Сейчас открыта выставка «Женщина в ГУЛАГе», где исключительно представлена ткань. Одежда, изделия из ткани с их историей. Историей женщин, которые оставили эти артефакты. Все говорят, что выставка хорошая.

До этого была выставка «Папины письма». Про истории отцов, которые из ГУЛАГа ухитрялись сохранить свои связи с детьми. Учить этих детей. И сохранить дух семьи, что было невероятно трудно. Матерям это было легче, отцам сложнее. От кого-то остались учебники природоведения, которые основатель российской гидрометеорологии Алексей Вангенгейм слал в открытках и письмах своей дочери. И много таких. Эта выставка, которая прошла сначала в Москве, потом по регионам, очень хороша. И книгу мы выпустили. Или «Засушенному верить», как сама природа сохраняет память об истории 20 века. Или мы работаем над темой остарбайтеров. Это те, кто был угнан с оккупированной территории в Германию. Благодаря значительным усилиям «Мемориала» удалось добиться компенсации этим, тогда еще подросткам, которые были угнаны на принудительные работы, а потом были сильно дискриминированы в правах в СССР.

Ну и самое главное, конечно. То самое ахматовское – хотелось бы всех поименно назвать. Да, всех назвать не удалось. Да, государственные программы по поднятию и публикации материалов по репрессированным, что было предусмотрено законом о реабилитации 1991 года, не были реализованы. Что было сделано? Собрано все, что сделано. У нас в базе данных больше трех миллионов человек – жертв политических репрессий. Дело в том, что три миллиона – это часть из примерно 12 миллионов, которые, по нашим оценкам и оценкам других, можем считать жертвами политических репрессий. Работа архива, библиотеки – это тоже важная часть. Работа региональных отделений, которые тоже планируют закрыть.

И повторюсь, мы будем работать, чтобы спасти нашу работу и наше дело. Все еще не закончено.

— Хочу процитировать фразу из мемуаров французского писателя Астольфа де Кюстина «История составляет в России часть казенного имущества». Вся эта ситуация с попыткой ликвидировать «Мемориал» - это история про контроль власти над исторической памятью?

— Начнем с того, что мемуары де Кюстина были в России запрещены при одном режиме и при другом. И это тоже часть контроля над историей. «Мемориал» создавался тогда, когда история была политикой, потому что политика еще не была разрешена. Сейчас история снова стала политикой, потому что именно на своей трактовке истории нынешняя власть основывает себя. Она обращена в прошлое, целиком. Как была обращена в прошлое брежневская власть. Надо сказать, что ни такой пропаганды, ни таких явных усилий по отлучению граждан от их истории, с тех пор мы не припомним. Это касается и памяти о массовых репрессиях, памяти о ГУЛАГе. Полностью убрать это невозможно. Есть три события, которые коснулись каждой семьи в период советской власти. Это война, это коллективизация и это террор. Но интерпретация может быть узурпирована. Открывая в Москве Стену Скорби Владимир Путин говорил с акцентом на то, что «давайте примиримся, забудем и перевернем страницу». Кто кого забудет и кто с кем примирится, это отдельный вопрос.

Память не запрещена, но речь не идет об ответственности государства. И эта известная фраза Довлатова про четыре миллиона доносов. Довлатов писал хорошо, но иногда ерунду. Если мы возьмем Харбинское дело или любое дело по массовой операции, то вряд ли там найдете донос. Массовые операции, по которым в основном шли люди в лагеря и на смерть проводились по инициативе властей. Категориально и списочно. Понятно, что такая интерпретация не очень нынешним властям годится. Другая часть подхода к истории – регионализация. Есть у нас отдельно память о жертвах репрессий в Томской области, есть отдельно память о жертвах репрессий в Свердловской области. Как будто это были местные инициативы. То, что это было часть общенародной трагедии и преступлений, которые совершались государством против всего народа, это как-то уводится в тень. Собственно, если бы Юрий Дмитриев не работал с захоронением в Сандармохе, где он вернул имена семи тысячам захороненных там людей, придерживался такой региональной повестки, то с ним было бы все хорошо. Сандармох стал местом паломничества для людей из разных стран: Литва, Украина, Польша. И кроме того, Дмитриев не отрывал настоящее от прошлого. И прошлое от настоящего. В 2015 году он говорил о вооруженном конфликте на востоке Украины и о роли там России. И после этого власти перестали с ним сотрудничать. И началось то, что началось.

Юрий Дмитриев

Подход «Мемориала»* к истории таков, что история у нас непрерывна. И 22 августа 1991 года не наступило после 24 октября 2017 года. История продолжается. И современные события и современные нарушения прав человека связаны с нашей предыдущей историей. И масштаб рассмотрения истории - это не держава, ландшафт, планета, а масштаб рассмотрения - это всегда человек. История людей, из которых и складывается это самое общее. Три миллиона людей в нашей базе – это миллионы отдельных человеческих историй. И этот подход очень важен не только для истории, но и для любого человека, принимающего решения для себя и для дела, которым он занимается. Или для страны. Сейчас, сегодня. Именно так, отталкиваясь от того, что это значит для отдельного человека, можно проводить человеческую линию. Разумеется, этот подход не вяжется с духом державности, в котором государство – это все, а человек – ничего, который густо заполняет наше пространство последние два десятилетия.

— Вам государство предлагало как-то урегулировать взаимоотношения?

— А как, собственно, урегулировать? Мы за диалог с властью. Без государственно-общественного партнерства возвращение памяти невозможно. Нужна большая дорогостоящая программа работы с архивами. Та, которая ведется с базами данных Министерства обороны «Мемориалом» (обобщенный электронный банк данных, содержащий информацию о советских воинах, погибших, умерших и пропавших без вести в годы Великой Отечественной войны, а также в послевоенный период - прим.ред.). Там тоже масса личных историй, из которых и складывается история народа. Или база «Подвиг народа». Это огромная работа с архивами, огромная работа по оцифровке, верификации, выставлению в сеть. Ясно, что без участия государства это невозможно. Хотя бы потому, что архивы находятся в распоряжении государства. Но и без участия общественной организации это тоже невозможно. Но в отношении другой памяти, памяти о терроре, такого не делается. Мы пытались взаимодействовать, у нас есть даже государственная программа по увековечиванию, которая никуда не делась, но где-то тихо прозябает. Просто это все ушло в сторону. Еще можно урегулировать взаимоотношения через Совет по правам человека. Но в последние годы наших представителей там нет.

Наверное, единственный способ сейчас – это поднять голос, сказать, что сейчас происходит что-то неправильное. А дальше что будет? Не знаю. Вот наш с вами разговор - часть сигнала о том, что что-то пошло не так. А что будет дальше? Я бы не стал хоронить нас раньше времени, но и не был бы записным оптимистом.

* признан Минюстом «иноагентом»