Светлана Анохина: «Тут дело даже не в звонке. Тут дело в действиях полиции»

— Алло.

— Слышно сейчас?

— Вы просто прерываетесь, я слышу начало фразы и не слышу конца слова.

— Я не знаю, может, я в горах, связь плохая.

— Может, из-за этого.

— А вы где находитесь?

— А почему вас это интересует?

— Ну, потому что у нас есть указание разобраться со всеми феминистками. Вы же в составе таких?

— Да, конечно. Приезжайте в Махачкалу к Советскому райотделу и там разбирайтесь.

— К Советскому райотделу — ха-ха — мой двоюродный брат там начальник...

— Мне пофиг. Пофиг ваш двоюродный брат.

— ...Как можно меня пугать Советским райотделом!

— Давайте подойдем туда вдвоем и будем разбираться. И как вы собираетесь разобраться?

— Я вас там убью.

— То есть я ваш номер сейчас просто сбрасываю в прокуратуру вместе с записью разговора...

Это расшифровка записи разговора, который состоялся 22 июля 2020 года между главным редактором интернет-портала «Даптар. Женское пространство Кавказа» Светланой Анохиной и неизвестным (его реплики выделены жирным шрифтом). Этот разговор Светлана предусмотрительно записала на диктофон. Как и следующий — с того же номера. Уже другой голос и без помех связи уверял, что никому не звонил, и вероятность, что его телефон побывал в чужих руках — «одна на миллиард». Обе записи вместе с заявлением об угрозах Светлана Анохина передала в полицию. Реакция правоохранительных органов, точнее, ее отсутствие, вынудили «главную феминистку Дагестана» — так называют Анохину в сетях оппоненты — покинуть республику. Мы связались с журналисткой, чтобы поговорить о причинах и следствиях происходящего, а также о том, повлияет ли отъезд Светланы на работу издания «Даптар» и развитие феминизма на Северном Кавказе.

Фото: из личного архива Светланы Анохиной

Наверняка угроз в свой адрес приходилось слышать немало. Что именно в этот раз стало причиной уехать из Дагестана?

Совпало многое. Во-первых, меня выбило совершенно из колеи, что ничего не делается. У меня записан телефон, я высчитала по «гетконтакту», кому он принадлежит, у меня есть запись разговора. Ко мне достаточно оперативно приходит то ли следак, то ли дознаватель — то есть 22 июля ночью я отправила заявление, а 24 июля ко мне уже пришел человек, который обстоятельно меня расспросил, посмотрел у меня на телефоне список звонков с этого номера — это ж все фиксируется. Покивал головой и ушел назад в райотдел — беседовать как раз с этим чуваком. Они с ним связались по определившемуся у меня номеру, сказали, что надо бы поговорить. И все. Я выложила запись разговора в Инстаграм — и друзья, знакомые мне сразу предложили уехать.

Я сказала — нет. Я хочу дождаться реакции. Но оно все длилось, длилось, а никакой реакции не было. И я себя стала как-то очень странно чувствовать, как будто уязвимой. Мы, в общем, и так тут не защищены все. А тут еще какое-то внутреннее ощущение.

Я же заявила об открытии нашей группы — об официальном. Что вот у нас есть группа — женозащитная, скажем так. Мы занимаемся защитой и помощью женщинам. Мы все волонтеры — мы не получаем никаких грантов, не имеем никаких денег, тратим свои. Нас 10 человек. Есть две девочки — из Ингушетии и Чечни. Так что занимаемся не только Дагестаном. Так вот я заявила, что мы существуем. И чтобы к нам обращались.

Это было до звонка?

Да, это было незадолго до звонка. Но обращений и до того было валом, поэтому и решили заявить о своем существовании. Потому что мы уже где-то год работаем в таком режиме — сначала вдвоем с Марьям (Марьям Алиева — автор книги «Не молчи. Дневники горянки», рассказывающей истории реальных мужчин и женщин, переживших насилие — прим.), а потом стали подтягивать людей, потому что вдвоем уже не справлялись. А обращения бывают совершенно разные. Вот по одному из них я нашла для молодой женщины, чья дочка подверглась действиям сексуального характера, бесплатного адвоката и сама ходила к ней на суд в качестве ее представителя.

Помимо этого, я помогаю эвакуировать людей, если они просят о срочной помощи. Если говорят — я не могу, меня убьют. Или — я просто задыхаюсь, хочу сбежать от мужа. Сама езжу, если есть такой запрос.

Фото: из личного архива Светланы Анохиной

Мы работаем по запросу — мы не правозащитники. Они делают очень важное дело, они защищают твое право на правосудие. Но если ты, скажем, в какой-то момент передумал подавать в суд, не хватило у тебя сил, ты не можешь бороться, то правозащитник нормальный с тобой прощается, хоть и не без сожалений. Но мы защищаем и помогаем чисто по-женски. Если человек обратился, именно в рамках того, что он хочет, мы помогаем. Мы ему ничего не навязываем.

Мы не заставляем его разводиться, если он не хочет разводиться. Мы стараемся помирить с родителями, если такая возможность есть. Поговорить с ними — потому что иногда человек не хочет рвать с родителями, а просто не может найти общий язык.

Марьям Алиева отдельно специализируется на борьбе с шантажистами посредством фотографий — вот эти фотки, которые приобретаются каналами за 700 рублей, выкладываются, и потом с девочек требуют либо сексуальные услуги, либо деньги. Она с ними разбирается. Мы обращаемся ко всем подряд и всех подтягиваем, если они готовы нам помогать. И вот эта вся работа, плюс угроза — я к ней серьезно сначала не отнеслась, но сочла нужным об этом написать, потому что полиция должна, блин, работать. И я полагала, что это такая простая история, где определен номер телефона, где записан разговор, что еще там искать?

А, получается, закончилось ничем?

А, получается, что я про отказ в возбуждении уголовного дела узнала только 10 сентября из публикации Лиды Михальченко. Она писала об этом для Даптара. Созвонилась с пресс-службой. И ей сказали — что вот, отказ в возбуждении уголовного дела. На каком, блин, основании? Вот налицо угрозы, вот телефоны. Я не получила от них никаких бумаг, ну, в общем, сейчас и понятно — я далеко. Но моя дочка говорит, что ничего не приходило, что она спрашивала на почте.

То есть все закончилось на том, что следователь или дознаватель встретился с владельцем телефонного номера...

Да, он пошел от меня в райотдел. И я ждала от него хотя бы звонка... И я вдруг резко устала, потому что поняла, что мы своей женской группой заполошной пытаемся решить какие-то проблемы, которые трудные, малорешаемые, очень сложные. А тут полиция, которая должна работать, не может сделать элементарного. Или пусть мне объяснят, в чем дело, в чем сложность, или пусть признаются в своей профнепригодности, в конце концов.

Они не объяснили? На каком основании отказано?

Нет. Нет. Нет. Я не получила от них этой бумаги. Я уехала 20 августа. И хотя, как я уже говорила, мне предлагали это с самого начала, я твердила, как упрямый осел: нет, я должна дождаться ответа, нет такой необходимости, ну угрозы — мало ли мне угрожали, хотя вот так вот прямо, и именно за феминизм — первый раз. Я бы к этому отнеслась наплевательски, если бы не последующие события, когда я поняла, что никто это расследовать не собирается. И как защищать теперь этих девчонок и женщин, которые к нам обращаются просто как к последней возможности спастись, если полиция по такому простому делу не работает.

Светлана Анохина на монстрации в Махачкале Фото: из личного архива

Как называется группа, которую вы собрали для волонтерской работы?

Мы долго думали, как ее назвать. Я думала назвать ее «ЖиваЯ» — с последней «Я» большой. Были разные варианты. А потом я подумала, что нужно назвать ее «Марем». Это история, которая зацепила меня лично. Была такая Марем Алиева в Ингушетии. И в ее судьбе все те истории, с которыми мы сейчас имеем дело — они очень густо переплелись в той или иной форме. И домашнее насилие, и угрозы, и попытки отобрать детей, и побег ее, и похищение ее сестры, которая посмела заявить в полицию. И бездействие полиции, и то, что Марем пропала, вернувшись к мужу — ее все-таки уговорили. Пропала навсегда. Это было пять лет назад, в 2015 году.

До сих пор ни следа нет, есть только свидетельство ее сестры, что она видела окровавленный фен, и клочки волос на ковре, когда пришла к ней в дом. То есть вот эта густая каша кавказских обычаев, которые заставляют молчать и делать женщину жертвой, за которую никто не вступается — они в судьбе Марем Алиевой соединились.

Для меня ее история — воплощение всего, чего мы не хотим. И я подумала, что в ее память надо назвать группу так. И именно этим мы занимаемся — мы вписываемся куда-то и за кого-то, куда не вписывается ни полиция, ни духовенство наше, ни всякие «авторитетные аксакалы», ни кавказские правозащитники. Именно так, не удивляйся! Кавказские официальные правозащитники по большей части мужчины, и они станут тобой заниматься, если ты мужчина, салафит, например, и тебя прессует власть. Но если ты женщина и тебя прессует твоя собственная родня или твой набожный муж, они за тебя не вступятся. Поверь, я знаю, о чем говорю. Рассчитывать можно только на девочек.

Видео: Проект "Отцы и дочки"

Что будешь делать дальше?

Вчера был первый день, когда я чувствовала себя хорошо. До этого за месяц в этом прекрасном городе, который я очень люблю, я вышла из дома шесть раз. Мне было очень фигово. Мне дали психолога, каждый понедельник мы ведем с ней беседы по зуму. Может, просто усталость накопилась от того, что бьемся с тем, что огромно. Понимаешь, донести простую мысль, что девочка, женщина, девушка — не твоя собственность, пусть ты хоть сто раз будешь ее отцом, дядей, мужем, братом, очень тяжело.

Именно вот эта хрень, что женщина — вещь, ей может кто-то распоряжаться — лежит в основе того, на чем строится насилие и во что оно выливается. Во все эти ужасы и безобразия.

Когда у девочки просто можно взять фотографию и присобачить ее к какому-то голому телу посредством тупого фотошопа, и она будет запугана, она будет тебя умолять это удалить. Потому что она понимает, что если она пойдет с этим к родне, родня в первую очередь ударит по ней. И скажет — а почему это с тобой произошло? С Мадиной не произошло, с Айшат не произошло. Значит, ты виноватая. И она будет чувствовать, что она действительно виноватая. И искать в себе причину...

Я всегда знала, что против нас огромная стена — ватная стена. В которую упираешься и дальше она не идет. Потому что ломать надо в голове у людей.

Но вот тут, в связи с этой полицией, которая вдруг не захотела шевелиться, хотя была куча публикаций — Оксана Пушкина писала об этом, еще кто-то писал, журналистские объединения, правозащитные — и несмотря на это, наша родная, пропахшая дымом, кизяком и вот этим всем нашим полиция ни фига не делает. Они даже не считают нужным публично сказать — вот так, так и так. Ну сказали бы — мы не считаем это достоверным. Или мы не нашли этого человека. Ну хоть какое-то приемлемое объяснение я должна получить. Мы же девчонок часто уговариваем — слушайте, вот у вас есть права. Но нужно обратиться в полицию, потому что некоторые вещи мы решить не можем. И вот тут я убеждаюсь, что в моем совершенно простом деле полиция не работает. Мы дали надежду этим девчонкам. Они к нам обращаются, они думают, что мы сильные. А мы, оказывается, слабые, сами себя защитить не можем.

А что будет дальше с «Даптаром»? С сотрудниками? Работа будет приостановлена?

«Даптар» будет существовать. Даже если я помру 25 раз. Там просто будет другой главред. Мы существовали, даже когда у нас денег не было. Я там работала бесплатно. А Закир (Закир Магомедов — создатель сайта — прим.) платил корреспондентам из своего кармана. Это очень важный для нас портал. Он будет существовать столько, сколько будут существовать сама идея и интернет.

А группа волонтерская продолжает работу?

Конечно. Перед самым отлетом я ездила в высокогорное село и забирала девочку. От нее был запрос на вывоз немедленный. Потому что она опасалась, что ее могут убить. Там долгая история — но мне не важно, я не проверяю историю. Если есть запрос — пожалуйста, заберите меня, мне тут опасно — я иду и забираю. Единственное, что прошу — сфотографироваться с паспортом в руке. Но бывает, что отбирают документы и у девчонок документов вообще нет. Тогда просто прошу фотографию, которая подтверждает, что именно этот человек со мной разговаривает. Что это не разводка. Ну и есть внутреннее правило — я его для себя выработала в самый первый раз, когда занималась эвакуацией: я объясняю, что будет с человеком, куда я могу его поместить. Это шелтеры по стране. Там могут помочь восстановить документы, если документов нет. И надо иметь в виду, что три месяца можешь находиться в шелтере, после чего тебе надо выйти и жить самой. Поэтому подумай хорошенько.

У тебя есть силы? Ты понимаешь, что тебе надо будет порвать с родней со всей? Потому что нельзя будет переписываться, нельзя будет созваниваться. Потому что иначе ты спалишь местонахождение шелтера. Что вот такое и такое тебя ждет — подумай хорошенько. И если она настаивает, я ей говорю так — я тебя не подталкиваю и не отговариваю, просто ты знай, если ты прыгнешь, я тебя подхвачу.

Если есть время, если это не срочная эвакуация, я с ними долго разговариваю. С одной барышней я разговаривала полгода — мы с ней переписывались. Регулярно. И я думала, что она уже никуда не уедет, хотя у нее был запрос такой явный. Я ей объяснила, что и как и сказала: если решишься — давай. И мне уже казалось, что она передумала, испугается и не поедет — и думала, хорошо, значит, ей там комфортнее. Но главное, что она знает, что есть я, есть выход, и ей не так страшно жить.

Но она согласилась?

Она не то, что согласилась — она через полгода свалилась на мою голову: я уже еду. И мне пришлось спешно, быстро налаживать ее эвакуацию. Потому что у нее не было документов. Вообще. Никаких. И у нее сейчас все благополучно, я очень за нее рада. Про нее собираются снимать фильм — вернее, уже снимают. Мой коллега Сергей Хазов-Кассиа решил, что это интересная история, потому что девочка бежала не от побоев. Девочка бежала жить. Она прожила шесть лет запертая дома. И он начал снимать про нее фильм. Они собирались в Махачкалу, чтобы со мной снимать, но я уехала. Так что меня там не будет в фильме.

Фото: из личного архива Светланы Анохиной

В чем своеобразие положения женщин в Дагестане? Можно ли это назвать словом «пережиток» или это что-то плохое, новоприобретенное?

Своеобразие положения следующее. Женщин притесняют во всем мире. Их насилуют, их шантажируют. Их заявлениям об изнасиловании нет веры, их сразу начинают спрашивать — как они были одеты и не спровоцировали ли они? Их насильно выдают замуж. Их избивает муж, и они не могут уйти. Это везде происходит. Но во многих других местах есть возможность выйти на какие-то помогающие структуры. Обратиться в газету, и тебя поддержат. Или выбежать из дома, и тебя поддержат криком и гомоном твои соседки, напоят чаем, приведут к себе и найдут тебе кризисный центр, куда ты обратишься.

А у нас этого ничего нет. Это считается позором — женщина должна молчать о том, что с ней происходит. Она не получает этой поддержки, которую может получить женщина в других местах. То есть насилие такое же, а на поддержку рассчитывать не приходится.

И в случае, например, внутрисемейного сексуализированного насилия это все так глубоко прячется, потому что позор ложится на всю семью. Это огласка, это на всей семье, на всех родственниках, и на самой девочке, и на ее маме — огромное пятно. Поэтому это все скрывается и чаще всего жертве говорят — молчи. Молчи...

Видео: Проект "Отцы и дочки", текст и голос Светланы Анохиной

Ощущаешь ли ты поддержку общества? Или есть чувство, что ты в изоляции находишься?

Эта новость вышла только вчера, но я уехала 20 августа. И вчера все стали звонить в огромном количестве — я зашла на ФБ и прочла кучу фигни — что «приехала к нам хайп словить». Люди даже не знали, что я в Дагестане родилась и живу. Другие говорят — «вот, хочет получить убежище!». Да я его могла получить лет 18 назад, наверное. То есть с самых первых дней своей работы в СМИ. Меня тогда сразу все возненавидели. И в это же время мне написала куча людей — я вчера и сегодня отвечала на сообщения. И люди говорили — приезжай, живи у меня — в Лондоне, в Москве — тебе деньги нужны? Огромное количество людей писали и предлагали деньги.

Я им писала — я вам дико благодарна за такой отклик человеческий. Но если у вас есть лишние деньги, переведите нам на счет в «Марем».

Потому что из этих денег мы оплачиваем девушке, например, такси — чтобы она из Махачкалы доехала до Кызыл-Юрта, где у нее родня. Оплачиваем еще одной девочке пребывание в центре для женщин с зависимостями. Нам сделали уступку — есть договоренность с девушкой, которая центр возглавляет — она вместо 40 тысяч с нас взяла 15. Так что есть люди конкретные, живые, человечные люди. Мужчины и женщины. Которые готовы вкладываться финансово, по времени. Они нам верят и готовы помогать.

И это действительно огромное счастье, понимаешь? Будто ты только что был один, как дурацкая какая-то сосна, стоял и изнывал от страха, что не справишься, от злобных слов, что тебе пишут, от мысли, что вот к тебе прижались какие-то девчонки, а у тебя так мало сил, чтоб их защитить, а тут вдруг такой огромный вал поддержки! И ладно, когда такое пишут условно свои, но когда пишет мужчина, дагестанец, мусульманин, с которым мы когда-то сильно ругались из-за разных взглядов, и говорит – слушай, если тебе нужно укрытие, нужны деньги, ты просто скажи, я все сделаю – я начинаю реветь, как детсадовка... От нежности и благодарности реву.

Если у вас есть желание и возможность поддержать движение «Марем», которое занимается помощью женщинам на Северном Кавказе, то можно перевести любую посильную сумму на карту 2202 2002 8812 2995 (Амина).

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

«Горжусь, что я — позор Дагестана!»

ПОДДЕРЖИ ТВ2! Мы пишем о том, что важно